Современные теории дискурса: мультидисциплинарный анализ
|
|
Скачать 3.77 Mb.
|
В.С. Мартьянов ^ Можно выделить несколько ключевых причин отсутствия в современной российской философско-политической мысли дискурса справедливости. Во-первых, отсутствие организованных форм гражданского участия и выражения протеста со стороны значительных социальных групп, неудовлетворенных сложившимся политическим статус кво. Во-вторых, практически всеобщее отрицание необходимости принципиальных перемен в обществе, так как цели вроде бы «самоочевидны» и ясны - демократия, гражданское общество, свобода и т.п. То есть искомый базис нового постсоветского общества построен, а его наладка, раз мы принимаем его базовые аксиомы, представляется областью скорее административного регулирования, нежели философских рефлексий. В-третьих, дискурс справедливости практически несовместим с наблюдаемой сегодня «имплозией масс», проявляющейся в деполитизации общественного сознания, распаде социальных групп и элементарной неявке на выборы. Дискурс справедливости представляет собой нечто обратное – он имеет целью вовлечение в активную политику широких слоев населения с целью изменения несправедливого статус кво. Дискурс справедливости есть дискурс требующий перемен. Наконец, в-четвертых, в массовых представлениях в России справедливость до сих пор содержательно не дифференцируется от понятия Правды, присущего традиционным обществам. Понятие Правды как тождества истины и справедливости имеет дело скорее с вечностью и богом, нежели с посюсторонним состоянием общественных дел «здесь и сейчас». Правда – своего рода дискурс недеяния, который волей-неволей превращается в молчаливую апологетику статус кво. В итоге Правда как эрзац дискурса справедливости трансформируется сегодня в дискурс политического мифа. Этот миф обращается к традиционному здравому смыслу, который мыслит персоналистично и не категориально, что облегчает возможность его целенаправленного конструирования. Тем не менее, условия для нравственной и критической рефлексии современной российской политики, а дискурс справедливости призывает именно к ней, сегодня все же имеются. В первую очередь это увеличивающийся разрыв сущего и должного в российской политике. В ходе реформ советское общество пережило катастрофу своих базовых ценностей и фундаментальных оснований. В тяжелой экономической ситуации всеобщего распада революционный, по своей сути, дискурс справедливости неуместен. Любые стратегии и социальная рефлексия излишни и неактуальны, когда ключевой задачей большинства является обыкновенное выживание в новых структурах повседневности. Однако общественные трансформации и «реформы» не могут длиться бесконечно. Однажды активные социально-политические преобразования заканчиваются. И тогда наступает этап стабилизации и самоосмысления общества, пережившего социальный шок непредсказуемых реформ. В условиях благоприятной экономической конъюнктуры, проблема общественной справедливости сразу занимает в России ключевое место: «Революция свободы» 1991 года не завершена без «революции справедливости» и, строго говоря, является лишь ее преддверием».1 Общество, прошедшее очередной переломный этап своей истории, должно, прежде всего, определиться согласно каким ценностям и целям стоить жить дальше. И здесь в точке прерывания социальной референции возникает проблема исходной аксиоматики: что может служить новой точкой отсчета, теми самоочевидными принципами и процедурами, которые позволят найти и выразить новую конфигурацию дискурса справедливости, то всеобщий политический интерес, который способен сплотить общество на новом этапе его развития. При этом для всё большего числа людей постсоветская реальность предстает как естественная, базовая. Она уже не несет на себе следов исторической производности «от советского». Эта новая реальность все чаще воспринимается не только как уже сложившаяся («точка отсчета»), но и одновременно как должная (цель, идеал). Подобное тождество реального и должного указывает на то, что в современной российской политике совершенно отсутствует дискурс утопии. Должное просто становится проекцией привычной реальности вовне – в пространстве и времени. А поскольку утопии нет, проецировать нечего даже в рамках самой этой реальности, не говоря уже о целостных альтернативах ей извне. Целостной альтернативой извне современному российскому обществу выступает только СССР. Однако СССР является исходной, а не конечной реальностью, эффективность которой в символических конструкциях объяснима лишь ностальгией, а отнюдь не реальной опасностью возврата к советским временам и разрушения общества, существующего «здесь и сейчас». В складывающемся в современной России информационном обществе, где целенаправленное конструирование реальности достигло больших успехов, именно эта сконструированность, «воображаемость» общества замечается меньше всего. В отсутствии общепризнанной традиции, точек отсчета в виде консолидирующих общество ценностей и смыслов, трансформация «воображаемого общества» становится особенно успешной. Большинство населения, особенно молодежь, уже находится внутри постсоветской реальности как «естественного социума». Однако легитимирующая этот актуальный социум картина мира (еще/уже) не сложилась, в ней наличествует множество антагонистических слоев. По сути, она не имеет внутреннего стержня и представляет разнонаправленную мутацию как самого позднесоветского общества, так и типа сложившейся в нем личности. Проблема же консолидации нового российского общества представляет собой задачу нахождения эффективных оснований дискурса политической справедливости. Между тем, теория справедливости, которая является интегральной проблемой политической философии, в настоящее время практически не разработана в отечественной политической мысли. Синтетическая концепция политической справедливости как набор взаимосвязанных ценностей, смыслов и целей обусловливает код интерпретации всех прочих политических ценностей - свободы, прогресса, закона и т.д. Состояние рефлексии дискурса справедливости в современной России, несмотря на отдельные яркие работы по общей проблематике справедливости, принадлежащие перу Т.А. Алексеевой, Б.Г.Капустина, В.В. Вольнова, М.В. Черникова и ряда других авторов, следует признать неудовлетворительным. При этом дефицит осмысленных концепций справедливости как и аксиологической легитимности в основании постсоветский политики несомненен. В нынешней западной политической мысли концепции справедливости разработаны в ряде фундаментальных работ Дж.Ролса, И.Шапиро, Р.Дворкина, У.Кимлика, П.Бурдье, П.Рикера, М.Уолтцера и многих других политических философов. Предложенные ими подходы к политической справедливости, возможность практической применимости этих концепции в различных (в том числе отечественных) социокультурных реалиях являются сегодня предметом постоянной критики и споров, формируя искомый интегральный дискурс справедливости на Западе. Между тем, на постсоветском пространстве, как ни странно, ничего подобного не происходит, несмотря на то, что в постсоветский период радикальной трансформации подверглись не только и не столько привычные политические институты и практики. Изменились, прежде всего, аксиологические основания политики, то есть политические представления о должном – справедливости, свободе, равенстве, законе, социальных нормах, отношении человека и общества, смысле жизни. В результате революционных изменений отечественной политики постсоветский политический режим вынужден конструировать новый «аксиологический каркас», который могли бы стать его «естественно-правовым» основанием. В настоящее время можно наблюдать многочисленные попытки сконструировать «национальную идею», используя в качестве легитимирующих ценности стабильности, порядка, государства, прагматизма, экономического роста, сохранения статус кво. Однако существует серьезные сомнения в том, что перечисленные ценности действительно смогут стать аксиомами, легитимирующими новый политический порядок. Проблема в том, что постсоветское общество до сих пор не выработало новых оснований и интегральных критериев социально-политической справедливости, взамен советских, устраивавших большинство населения до свершившегося в конце 20 века восстания советской элиты. Можно согласиться с тем, что нынешняя властвующая элита России реалистично оценивает ситуацию в стране, а официальный дискурс власти пронизан здравым смыслом. Но этого недостаточно, так как контроль настоящего есть прерогатива права, а не политики, определяющей будущее. Здравый смысл не может служить основанием национальной идеи уже в силу того, что он слишком банален, трезв, ограничен настоящим и обывательски наивен. Нацидея - это утопия, идеал будущего, которого сегодня не предлагает ни оппозиция, ни власть. Для левых утопия в прошлом, для правых - утопия воплощена в настоящем - современном Западе. Но никто не видит утопию России в будущем. Поэтому закономерен пессимистический вопрос - если никто не видит будущего России даже в самой России, возможно ли оно? Очевидно, что национальная идея не есть что-то естественно данное. Нацидея целенаправленно конструируется элитой, однако реальной она становится тогда, когда «овладевает сознанием масс», превращаясь в план реализации утопического проекта общественной справедливости. Для этого справедливость должна приобрести «народную перспективу». И здесь проблема видится в том, что сознание нынешней российской элиты а-утопично. Ее все устраивает. Но как заметил замглавы администрации Президента РФ В.Сурков – в России помимо элиты еще есть «140 миллионов бедных родственников». Причем нынешняя элита представляет собой нечто прямо противоположное квинтэссенции этих «бедных родственников». Оффшорность» российской элиты по определению не позволяет ей сформулировать эффективность дискурс справедливости, приемлемый большинством. У элиты план желаемого полностью совпадает с планом действительного, она уже живет в реальной утопии, которая считается устроенной справедливо (за исключением мелких недостатков). Поэтому ничего иного как «продолжать» свое существование в неизменном виде она не хочет. Проблема лишь в том, что отсутствие серьезных перемен и простое наложение сложившихся демографических и экономических тенденций на ближайшие полвека ведет в большинстве глобальных геополитических прогнозов к исчезновению России в нынешнем виде с политической карты мира. Таким образом, возможность формулировки нацидеи связана с «народной перспективой» и дискурсом справедливости, предполагающим стремление к изменению сложившихся общественно-политических и экономических трендов. Но признание необходимости подобных перемен означает констатацию того факта, что нынешняя действительность несправедлива, на что властная элита пойти не может. Соответственно дискурс справедливости призваны тематизировать оппозиционные и маргинальные элиты. Таким образом, автор данной статьи не может назвать в постсоветском периоде ни одной успешной попытки выразить концепцию справедливости, базирующуюся на агрегации политического интереса российского общества, приемлемую для большинства и опирающуюся на его молчаливое согласие. Поэтому, прежде чем обсуждать необходимость интегральной национальной идеологии следует подумать над самой ее возможностью. Проблема состоит в том, что состоявшиеся на практике и в массовом сознании россиян сдвиги в интерпретации оснований политической справедливости остались практически не осмыслены отечественной политической наукой. Между тем, влияние актуальных изменений понятий о должном в политике – справедливом и несправедливом, добре и зле – которые стоят за политической практикой, трудно переоценить. В последние десятилетия в российской политике возникли новые политические институты и типы мышления, которые все уверенней вытесняют привычные модернистские идеологии и утопии. Онтологические изменения «повседневности» серьезно опередили развитие категориального и методологических аппаратов общественных наук, призванных их уловить и зафиксировать. Попытки понять реальность с помощью «вчерашних концептов» заранее обречены на неудачу. Образовавшийся «аксиологический вакуум» политики возникает из умолчаний о фундаментальных ценностных противоречиях политических теорий и вытекающих из них политических практик. Эти противоречия неразрешимы апелляцией к онтологической аргументации – реальности, фактам, здравому смыслу – имея для идеологически различных «политических картин мира» аксиоматический характер. Отсюда, как следствие, необходимость в переосмыслении нормативных основ отечественной политики в целом, в ее связи с социокультурными и историческими детерминантами действующими «здесь и сейчас». Справедливость как проблема рождается и осмысляется на стыке морали, политики и права. Справедливость лежит в основании общественного порядка, обеспечивая его легитимность. В настоящее время интегральные основания справедливости советского общества дискредитированы, а легитимных в глазах всего общества оснований нового политического режима до сих пор не предложены. Тем не менее, варианты идей, претендующих на эту роль, начинают все активней апробироваться в политической риторике и практике. Нам представляется, что начальным импульсом для размышлений о дискурсе справедливости является моральное неприятие статус кво, констатация несправедливости общества, которая и рождает справедливость в качестве политической проблемы. В дискурсе справедливости не обойтись без морализации политики, ее вывода из области имманентного в сферу должного. Рассуждать о справедливости «объективно» и «научно» невозможно. Дискурс справедливости субъективен, так как справедливость не является количественно определяемой величиной, которую можно рассчитать математическими или экономическими методами. В самом общем виде справедливо то, что считается таковым большинством населения. Справедливость есть выражение фундаментального согласия народа с существующей в данном обществе политической системой, законами, институтами и практиками. Как правило, это согласие является молчаливым. Это согласие легитимирует демократический политический режим и властные институты в ходе выборов и/или референдумов. Таким образом, реализация принципов справедливости определяется не наличием неких конкретных институтов, например институтов демократии, не уровнем потребления или средним уровнем дохода – попытка количественной «оцифровки» понятия была бы ложным упрощением проблемы. Справедливость всегда связана с оценочными суждениями. Тупиковыми также представляются попытки определения всеобщей и вне-исторической версии справедливости, тем более ориентированной на некие «бесспорные» эмпирические критерии. Дискурс справедливости не универсален, будучи постоянно подвержена исторической и цивилизационной переоценке ценностей. Данную задачу из раза в раз пытается разрешить любая политическая элита, обосновывая свою версию интегральной справедливости для данного общества, которая предполагает, что «жить стало лучше, жить стало веселей». Справедливость есть то, что должно быть, а не то, что есть. Справедливость является квинтэссенцией политического именно потому, что политика по своей сути является конструктивной и креативной деятельностью. Политики создают будущее, а истинно политическую мысль интересует то, что должно быть, а не то, что есть. Справедливость есть дискурс социальной утопии, которая никогда в полной мере не обретает своего земного воплощения. Поэтому трансцендентный пласт справедливости по определению не может быть обоснован посюсторонними суждениями и фактами – идея справедливости автономна от онтологической аргументации. В своей утопической перспективе дискурс справедливости стремится подчинить себе социальные факты настоящего. Поэтому дискурс справедливости телеологичен. Средства достижения справедливости играют подчиненную роль, так как они уже содержатся в цели. Справедливость является высшей политической ценностью, мерой целей в политике. В силу этого представляется очевидным, что справедливость в качестве проблемы не может возникнуть в официальном дискурсе властной элиты, подчиненном апологетике настоящего. Ведь дискурс справедливости закономерно критичен к статус кво. Не приемля доминирующей версии социальной действительности, дискурс справедливости является прерогативой широкой оппозиции, связанной с альтернативными версиями современности, которые содержатся внутри нее самой. Справедливость есть критерий легитимности политического порядка. Потребность общества в справедливости обусловлена тем, что только справедливость позволяет сделать формально легальное легитимным, сблизить эти два пространства политики, будь то политическая рефлексия ученых, практика реформ или революций. В коммунитарной политической традиции, традиционно преобладающей в России, принято исходить из посылки, что политическая справедливость выражается через всеобщий (национальный) политический интерес как долгосрочную выгоду всех членов общества. Поэтому достижение справедливости превращается в проблему установления и соблюдения всеобщего политического интереса, который в реальной политике из-за постоянного конфликта социальных интересов всегда «ускользает». В действительности политический интерес общества всегда является, если воспользоваться гегелевской терминологией, агрегацией, историческим компромиссом особенных и частных политических интересов. Всеобщий интерес устанавливается обществом внутри себя самого, через выработанные в нем механизмы и процедуры согласования интересов. Институты государства и различные общественные институции (традиция, обычай, выборы, рынок, авторитетные сообщества экспертов) являются лишь площадками согласования этого интереса, способом возвышения частного интереса до всеобщего. Собственно только в процессе согласования всеобщий политический интерес и возникает. Здесь справедливость предстает как «оптимальная» и «правильная» для данного общества иерархия ценностей, подчиненная общенациональному интересу. Критерии правильности обычно отождествляются с молчаливым согласием масс, а всеобщий политический интерес в современных обществах принято приписывать нации-государству. Основная проблема заключается в компромиссном характере национального (общегосударственного) интереса, его все большей «невыводимости» в условиях глобализации. Дискредитация теорий современных обществ как «классовых» обусловила необходимость поиска новых структурно-ролевых идентичностей. Следствием этого стал кризис таких высоких форм идентичности как нация-государство, класс, идеология и, соответственно, эффективность идентичностей и интересов более мелкого, локального порядка. В настоящее время отказ от конструктивного поиска общенационального политического интереса как фундамента справедливости осуществляется под предлогом его репрессивности по отношению к различного рода меньшинствам. Но существуют ли достойные альтернативы нации-государству как финальному, «предельному» субъекту справедливости? Наблюдаемая в современных нациях ситуация «взрыва» новых идентичностей имеет серьезные последствия, деконструирующие общегражданский дискурс справедливости, который «удерживает» от распада современные нации-государства. При этом, во-первых, оказалось, что мультикультурализм, как борьба за справедливость в отношении меньшинств, способен мгновенно оборачиваться этнонационализмом, а требования самобытности - борьбой за неоправданные привилегии. Во-вторых, ускоренное размывание социокультурного и этноконфессионального ядра национально-государственной идентичности стран ЕС, США и России может стать в среднесрочной перспективе необратимым и привести к распаду сложившихся наций-государств. Привычные согласительные процедуры и практики все менее эффективны в выработке фундаментальных оснований справедливости «больших обществ», подтачиваемых с разных сторон процессами глобализации и дезинтеграции. *** Справедливость как идеологический дискурс рождается в эпоху Просвещения. Этот дискурс тесно связан с идеей прогресса. Здесь справедливость входит в противоречие со своим историческим предшественником – религиозно-мифологическим дискурсом Правды, присущим традиционным обществам. Дискурс справедливости актуализируется путем морализации политики. Поиск справедливости движет историческими политическими субъектами, оценивающими настоящее как несправедливое. В результате политическое настоящее дискредитируется, а «воображаемое социальное» приобретает характер руководства к действию. Для реализации утопии настоящее является если не тупиком, то, по крайней мере, болезнью, которую необходимо излечить. Тематизация оснований справедливости неизбежна во «времена перемен», когда в реальную политику оказывается вовлечена большая часть общества. Таким образом, например, во времена буржуазных революций произошла делегитимация священных порядков «справедливых монархий» и осуществлен переход к более справедливым обществам, основанным на концепциях общественного договора. Дискурс справедливости в современных демократиях обычно отождествляется с выражением всеобщего блага, финальным субъектом которого призвана быть нация-государство, а юридическим выражением – негласный общественный договор. Но конечной монополии на интерпретацию всеобщего блага, по сути, нет ни у государства, ни у иных общественных институтов и социальных групп. Более того, мнение и воля большинства, выраженные с помощью выборов, не всегда совпадают со знанием о «всеобщем благе». История знает немало примеров, когда большинство фатально ошибалось, взять, например, приговор Сократу. Соответственно и новый дискурс справедливости не всегда реализуется в будущем как всеобщее благо, особенно с точки зрения социальных групп проигравших битву за историю. Дискурс справедливость субъективен, релятивен и подвержен постоянному общественному пересмотру, будучи вписан в историю, в существующие в обществе и постоянно корректируемые коллективные практики, институты, традиции. Актуализация проблемы справедливости возникает в результате прерывания привычной, «властной» версии самореференции общества. Следовательно, дискурс справедливости критичен и утопичен в отношении статус кво, ставя под сомнение основания настоящего политического порядка. Призывая к фундаментальным переменам, дискурс справедливости на практике часто сопряжен с насилием. Для радикального революционного дискурса справедливости легитимна лишь цель. Дискурс справедливости исходи не из того, что «когда то было» (традиция) или «есть» (критика режима), но из того, что «могло бы быть», то есть утопии. При этом оправданием дискурса справедливости выступает его претензия на преобразование насилия через идею справедливости в будущее право, то есть легальное насилие. Если в основание законов кладется лишь грубое насилие, то власть, опирающаяся на него, может полагаться только на страх и воспроизводить рабов, а не граждан. Такая власть недолговечна, как показывают в своих фундаментальных работах Н.Макиавелли и Э.Канетти. Именно идея справедливости способна превратить насилие в легитимное средство. Здесь с помощью идеи справедливости осуществляется переход от формальной легальности, требующей соблюдения закона (согласен ты с ним или нет), к легитимности, суть которой - разделение большинством граждан тех идей, которые лежат в основании легального насилия. Легитимные законы (режимы, строи, порядки) соблюдаются не из страха наказания и репрессивных санкций, а потому, что люди добровольно разделяют существующие ограничения, запреты и обязанности в обмен на набор неких прав, считая такой порядок естественным и справедливым. В общем виде дискурс справедливости заключается в формулировке легитимных идеологем, которые можно заложить в будущие законы. По сути дискурс справедливости есть попытка заложить альтернативные естественно-политические основания для нового строя, которые могли бы быть восприняты большинством как легитимные. По нашему мнению, сегодня в России наиболее эффективные и последовательные попытки выработки такие оснований осуществляются не столько в рамках традиционных политических учений (либеральные, консервативные, социал-демократические проекты), сколько посредством «ультра-проектов» - экстремистских, экологических, эсхатологических, фундаменталистских, историософских, реваншистских и т.п. Относительная стабильность российского общества в настоящее время не может быть поводом для самоуспокоения, так как в нем отсутствует интегральный дискурс справедливости. Проблема именно в том, что в обществе подспудно зреет ощущение несправедливости сложившегося общественного порядка. Это ощущение субъективно и не связано напрямую с уровнем жизни, но скорее с социальным расслоением и общими внутренними напряжениями в обществе. Диагноз нашего времени состоит в иррациональном и массовом ощущении отсутствия у России будущего, его неочевидности, что в свою очередь оборачивается кризисом легитимности властвующей элиты. Вместе с тем, легальному насилию в политике можно противопоставить лишь новое насилие. Но чем может быть качественно отлично это новое насилие от привычного порядка вещей? Пожалуй, только претензией на справедливость или на большую степень справедливости. Пока можно констатировать лишь все более интенсивный общественный запрос на новые политические проекты, утопии, образы будущего, которые побудят российское общество к действиям, направленным на активное преобразование сложившегося статус кво. Но причиной перемен может стать лишь формирование нового интегрального дискурса справедливости в российском обществе, который так и не был сформирован в постсоветский период. И в основании этого дискурса, хотим мы этого или нет, может лежать лишь неприятие «энкратической» версии существующего общественно-политического порядка. Статья подготовлена при поддержке грантов Президента РФ № НШ-2228.2003.6 и № МК-953.2005.6 К.В.Киселев ^ В 2003 - 2006 гг. мне пришлось достаточно много поездить по регионам Урала, Поволжья и Сибири. Приходилось разговаривать с самыми разными людьми, участвующими в политическом процессе и политикой интересующимися: от простых избирателей, агитаторов и разносчиков предвыборной литературы до губернаторов, депутатов разнообразных собраний и дум, мэров городов и районов. У большинства из них слова «регион», «субъект Российской Федерации», «область», «край», «Урал», «Сибирь», «Прикамье», «Поволжье» и т.п. употреблялись не в связке с Россией («регион – Россия»), а в противопоставляющем сравнении с каким-либо иным регионом, иной территорией или же Центром, Москвой, Кремлем. Причем, по выбору субъекта сравнения можно было смело судить о благополучности, развитости и даже перспективности той или иной административной территории, того или иного субъекта РФ. Если кто-то с гордостью говорил, что у нас лучше, чем в Кургане, Урюпинске, Арзамасе, N-ске, то смело можно было человеку сочувствовать. Когда другой утверждал, что у нас дороги лучше (улицы шире, сметана гуще, чай крепче и т.п.), чем в Екатеринбурге или Новосибирске, то можно было понять, что Екатеринбург и Новосибирск все же опережают сравниваемый с ними город, являясь для него критерием оценки и образцом для подражания. Другими словами, как в массовом, так и в политическом сознании обнаружилась весьма устойчивая, разветвленная система символов, связанных с теми или иными территориями, через которую и проявлял себя дискурс региональной идентичности. Этот дискурс и эта символическая система динамичны, у них есть история. Детальный научный анализ дискурса региональной идентичности даже в одном из субъектов какого-либо федерального округа требует и специального исследования, и времени, и средств. Поэтому ограничимся лишь некоторыми замечаниями, вытекающими из собственных наблюдений и интервью с представителями политической элиты и экспертного сообщества следующих субъектов РФ: Башкортостан, Кировская область, Красноярский край, Москва, Нижегородская область, Новосибирская область, Пермский край, Самарская область, Санкт-Петербург, Свердловская область, Тамбовская область, Тюменская область, Удмуртия, Челябинская область, ХМАО, ЯНАО и некоторых других. Позиционирование Обратим внимание лишь на один из аспектов (вариантов) проявления дискурса региональной идентичности того или иного региона в России: его отношение к столице. Общественное мнение до сих пор считает, что в России было и есть две столицы. Первая и вторая. Москва и Санкт-Петербург. На самом же деле послереволюционный Питер постепенно утрачивал свою столичность, оказавшись к началу 90-х гг. прошлого века городом, если не совсем провинциальным, то уж точно не столичным. И прежде всего по экономическим показателям. К этому времени Москва окончательно победила «вторую столицу» и реализовала свою централистскую сущность, проявлявшуюся в истории России многократно. Особенно в ее имперские периоды. Как черная дыра Москва втягивала (и продолжает втягивать) финансовые, интеллектуальные, культурные, административные и иные ресурсы. Вся остальная Россия оказалась пылевидным облаком, вращающимся вокруг златоглавого светила. И чем более столичной становилась Москва, тем провинциальней и неотличимей друг от друга оказывались регионы. В том числе и Питер. Но Питеру повезло с историей и общественным мнением. Устойчивые словосочетания «вторая столица», «северная столица», «музейная столица», «культурная столица», «столица русского рока» и т.п., сознательно или просто по привычке использовавшиеся по отношению к Ленинграду – Санкт-Петербургу оказались настолько сильными символически, что просто обязывали ленинградцев-петербуржцев конкурировать с Москвой. Иногда Москву просто презирали за «некультурность», за неинтеллигентность, отсутствие укорененной интеллектуальной элиты. Старая питерская интеллигенция. Это звучало! Питер считался более свободолюбивым, более либеральным. По отношению к Москве такое символическое позиционирование «обозначалось» просто – «Москва – большая деревня». Но Москва продолжала свое дело. И к середине 90-х гг. она уже она не отставала от Питера ни по «культурности», ни по либеральности (события 1991 и 1993 гг.), а по финансам и престижности опережала кратно. Утратив экономический и прочие «материальные» потенциалы, «вторая столица» постепенно начала растрачивать и свой стратегический символический запас. Дело стало немного поправляться в связи с празднованием 300-летия города и приходом к власти в стране «питерской команды» во главе с Владимиром Путиным. Однако символическому выздоровлению препятствовали и препятствуют объективные факторы централистской направленности. Сегодня Москва уже однозначно воспринимается не как один из субъектов РФ и даже не просто как «столичный» субъект РФ, но как Центр России, как то, откуда все начинается и куда все стекается, как Центр Власти и Богатства. Москва оказалась противоположена России, одновременно оставаясь ее частью. Питер естественным образом оказался за пределами Москвы как российского Центра. На фоне символического позиционирования Питера как второй столицы другим регионам ничего не оставалось делать, как бороться за «звание» столицы третьей. В этом позиционировании всех опередили три города: Екатеринбург, Нижний Новгород и Новосибирск. Пермь, Челябинск, Самара, Уфа, Тюмень и другие очевидно отстали. Я уже не говорю о Пензе, Тамбове, Воронеже, Туле, Ульяновске и т.д. При этом наблюдается любопытная закономерность: называя себя «третьей столицей» массовое сознание названных трех городов сравнивает себя именно с Москвой, признавая за ней эталонность, а не с Питером, который остается как бы вне сравнения, в стороне. И действительно Питер по многим показателям уже не критерий, во всяком случае, для Екатеринбурга, Нижнего Новгорода и Новосибирска. Активные жители трех третьих столиц очень часто считают себя более пассионарными, чем петербуржцы, которых снисходительно называют «малохольными и малокровными». Особенно это заметно в Екатеринбурге. Новосибирск, ощущая свою отдаленность от культурных, финансовых и иных потоков, постепенно становится очередной банальной «столицей Сибири», и на сравнение с боле отдаленным Питером не претендует, а Нижний Новгород, напротив, чрезвычайно зависим от Москвы, а потому «глаза у его замутены» близостью к столице первой. Позиционирование по отношению к Москве дает на самом деле очень многое, в том числе для развития региона. Например, общественное сознание в Свердловской области уже в 80-е – 90-е гг. стало позиционироваться не по отношению к соседним регионам, а по отношению к федеральному центру, к Москве. В частности, символический (но не политический!) смысл Уральской республики содержался, на самом деле, не только и не столько в заявке на выравнивание статусов субъектов РФ, но и в вызове властей Центра на политическую дуэль. И дуэль эту, заметим, Свердловская область провела с честью. Соответственно все другие регионы, которые столь жестко не оппонировали Центру, вольно или невольно вынуждены до сих пор воспринимать Свердловскую область не просто как один из многочисленных субъектов РФ, но как реального конкурента, имеющего особое значение, особый политический статус. Например, В Новосибирске сравнения с Екатеринбургом звучат много чаще, чем в Екатеринбурге сравнения с сибирской столицей. Другими словами, в 1995 г. в Свердловской области были заложены основные параметры символической системы защиты региональных экономических и политических интересов от экспансии и из других регионов, и из Москвы. Но сегодня этого становится мало. Символическая «третьестоличность» начинает буксовать. Например, нет никаких гарантий, что завтра третьими столицами себя не объявят еще пять-десять городов: Уфа, Казань и т.д. Позиционирование по отношению к Москве ставит даже передовые регионы («третьи столицы») в ситуацию «догоняющих», второстепенных, неравных. Питер – «вторая столица» никогда не станет первым, ибо для него эталоном все равно является Москва. Не Стокгольм, Хельсинки или Венеция, но Москва. Но самое главное заключается в том, что позиционирование регионов в системе координат «регион – Москва», «регион – Центр» играет на руку Москве и центральной власти. В такой системе координат регионы никогда не смогут самореализоваться, они навсегда останутся периферией, провинцией. Современное символическое позиционирование российского региона, намеревающегося не просто выживать, а развиваться, может быть только одним – по отношению не к Москве, а к СОВРЕМЕННОСТИ, к современной Европе, современному Китаю, к Японии, к США и т.д. Москва тоже может присутствовать в этом позиционировании, но не как «наше все», а как один из городов, представляющих современную цивилизацию и культуру, если, конечно, она этого будет достойна. Другими словами, нужно сделать символический пропуск хода, символически обогнав Москву. И если Москва сегодня пытается оказаться в символической Европе, то там же должны стремиться оказаться и другие регионы, которые объективно отстают от Москвы. Пошаговая символическая стратегия устарела. Кстати заметим, на наш взгляд, первым в символической Европе окажется именно Санкт-Петербург, ибо европейские одежды ему более к лицу, чем Москве. Нужно сменить лишь систему координат, в которой Питер и другие российские регионы оказались благодаря организованному коллапсу федеративных отношений. Большой проект Символическое позиционирование региона предполагает наличие одной или нескольких идей (проектов), реализация которых, позволяет региону выделиться из десятков других, мобилизует население и элиту. По большому счету эти проекты не обязательно нацелены на мгновенный «современный (европейский) эффект», но обеспечивают присутствие в информационном пространстве, как минимум, страны и делают массовое/элитное сознание региона косвенно причастным к основным мировым вызовам, трендам, культуре. Реальная политическая и символическая практика уже наработала множество вариантов такого рода проектов. Перечислим лишь некоторые из них. ^ гигантская стройка, открытие современного производства, модернизация действующего, создание мощного совместного предприятия и т.п. ^ – открытие строительство международных центров, привлечение иностранцев ля создания чего-то «иностранного» (итальянская деревня в Екатеринбурге), вписывание города/региона в международное логистическое пространство, открытие торговых представительств, консульств и т.п. (Екатеринбург – консульский центр) и т.п. ^ – проведение Олимпиады (как вариант, Игр доброй воли), строительство трассы Формулы-1, проведение регулярных международных соревнований и т.д. Проект укрупнения – постоянный рост территории, присоединение новых территорий, принадлежащих соседним регионам, и т.п. ^ – строительство нового города (Санкт-Петербург, Вашингтон), перенос столицы (или части столичных функций) в новый город (Астана). Новый город всегда несколько десятилетий - современный город, в котором аккумулируются новые техники и технологии. В этом отношении он более динамичен, более устремлен в будущее. Проблема многих российских городов – старость, историчность, которая часто тянет назад. Гордость за историю часто перерастается в стремление сохранить прошлое всеми силами, в отрицание перемен, их неприятие. Другими словами, в дискурсе региональной идентичности всегда есть место проблеме вечности и мимолетности, истории и современности. В 70-80-е гг. прошлого столетия Новосибирск и Нижний Новгород были (считались) более современным, более столичными, более перспективными городами (по архитектуре, по научному потенциалу, наконец, по региональной пассионарности и т.п.). Но за двадцать-тридцать лет они не обновились (не было необходимости, ведь они были новыми!), тогда как Екатеринбург, Казань совершили прорыв, обогнав по этим же показателям бывших лидеров. Проблема «новое – старое» в дискурсе региональной идентичности имеет и сугубо практическое приложение. Например, практически в каждом городе есть новостройки, которые устарели уже в ходе строительства. Или, в Екатеринбурге (и он не исключение) достаточно «свежие» микрорайоны панельных многоэтажек (Юго-Западный, часть Ботанического и Заречного) на глазах превращаются в трущобы. Таким образом, стратегическое планирование города/региона всегда должно предполагать импульс не только созидательный, но и возможность отрицании, разрушения, отказа даже от ближайшего прошлого, с одной стороны. И возведения бесспорно вечного, с другой. ^ могут быть самыми различными: от проведении выставок международного уровня и организации симпозиумов и конгрессов до ваяния оригинальных помтников. Очевидно, что проектов может быть великое множество, но есть минимум два обязательных требования к любому из них. Во-первых, если масштаб проекта хотя и имеет значение, но не определяющее, то уникальность проекта принципиальна. Например, масштабность Метрополитен музея и Музея Соломона Гуггенхайма в Нью-Йорке несопоставимы, но их известность вполне сравнима. Не нужно иметь 5 тысяч картин, нужно иметь 50, но уникальных, в том числе и по месту и характеру их экспонирования. Во-вторых, проект, способствующий формированию или корректировке современной региональной идентичности, должен быть сопровождаем, обеспечен современной символикой, доступной не только региональному восприятию, но имеющей мировое значение. Посконные символы в России уже никого не удивляют. Например, памятник Даниле Мастеру (герой сказов П.П.Бажова) уже никого не в изумление не приведет. Слишком местечково. Каслинское литье сегодня тоже мало кого поражает. А вот все, что связано с гибелью одной из европейских царских династий, - явно доступно любому. Кстати, памятники, хотя редко являются доминирующим основанием дискурса региональной идентичности, но роль вспомогательного средства безусловно выполняют. Поэтому количество и качество памятников – вопрос принципиальный. И тут уж возможности для творчества беспредельные: памятник первым людям, побывавшим на Марсе, первым инопланетянам, путешествовавшим по Уралу, первому БОМЖу, неопознанному летающему объекту, всем проезжавшим через Екатеринбург (скульптурная композиция), памятник «Шести соткам», Шахматам, Свободной Журналистике, Льву Гумилеву, Ивану Ботхитхарме, который движется с Юга на крыльях весны, свердловскому року, Машине времени, Биттлз и персонально Д.Леннону, сержанту ГАИ, Нельсону Манделе, Тутанхамону, Джоконде, Бунюэлю, Дружбе ЦРУ и ГРУ, Золушке, Буратино и т.д. Стоит только приветствовать, например, появление памятника компьютерной клавиатуре в Екатеринбурге. Оригинальность замысла, простота воплощения и вменяемость рекламного посыла – все это сделало памятник известным практически мгновенно. Пусть памятники будут разными. И не только имени Церетели или Грюнберга. Для памятников не обязательно нужны площади. Подходят скверы и парки, набережные, проспекты. Еще несколько примеров. На всероссийском кокурсе необычных монументов в тройку лидеров вошли Памятник человеку-невидимке, представляющий собой плиту с отпечатками ступней, Чижик-Пыжик с набережной Фонтанки, памятник со странным названием "Антон Павлович Чехов в Томске глазами пьяного мужика, лежащего в канаве и не читавшего "Каштанку" и другие. Условия Очевидно, что для формирования современного дискурса региональной идентичности необходима определенная среда. Причем, основные параметры этой среды также понятны. Например, в Питере и Верхотурье одинаково много истории. Верхотурье вообще есть сама история. Количество средств, вкладываемых в сохранение истории и в Питере, и в Верхотурье (на каждый памятник истории и архитектуры) вполне сопоставимо. Но только в Питере возможно формирование современного дискурса идентичности, а в Верхотурье едва ли. Потому что Верхотурье, равно как и тысячи других регионов и местечек, фактически выключено из современности. Дороги, гостиницы, мобильная связь, Интернет, транспорт, банки, сфера обслуживания – все эти атрибуты современной инфраструктуры Верхотурье практически не затронули. Таким образом, первым условием для современного позиционирования является включенность региона (субегиона), города в современную инфраструктуру и коммуникацию. Вторым столь же важным условием – наличие гуманитарной, шире интеллектуальной среды, которая способна продуцировать символические ценности, сохранять их и транслировать. Современная ситуация в России в этом отношении явно не благоприятно. Позиционирование по линии «регион – Москва», которое доминирует сегодня, например, очевидно не способствует сохранению интеллектуального потенциала в области. Еще более неблагоприятная ситуация в соседних (тех же нефтегазодобывающих) регионах, где утечка кадров в Москву, Питер, Екатеринбург иногда приобретает просто катастрофические масштабы. Проблема провинции – утечка мозгов. Мозги утекают не за границу. Зарубежные страны отсасывают интеллект, но не в таких масштабах, как это делает Москва. Москва отсасывает менеджеров, людей активных, молодых, мобильных, которые видят массы возможностей там, но не видят здесь. Когда мне, екатеринбуржцу, говорят, что в Москве челябинская или пермская, или нижегородская диаспоры крепче екатеринбургской я радуюсь. Ибо это значит, что большинство «наших» осталось здесь. Но последние тенденции настораживают. «Мыслящая интеллигенция» и менеджеры стали уезжать и из Екатеринбурга. С одной стороны радостно за наших. За знакомых. С другой – с ростом новых кадров можно и не успеть. Осуждать, естественно, никого нельзя. Человек всегда будет там, где лучше. Просто это значит, что сегодня в регионах стало хуже. Не в абсолютном значении, но в относительном – абсолютно точно. Другой пример, если наличие загородного Академгородка считалось благом, то сегодня Новосибирск отстает, в том числе, потому что Академгородок расположен в 30 км от города. Это проблема и для ученых, и для города. Гуманитарная среда была разорвана. Третье условие – наличие демократической конкуренции. При этом, очевидно, что демократичность значима не только сама по себе (сколько не повторяй «Демократия. Демократия. Демократия», халвы больше не будет), но в ее позитивном влиянии на экономические процессы. Плоды этой политической конкуренции сегодня мы можем видеть отчетливо в Свердловской области: социальная и экономическая инфраструктура города и области по большинству параметров более продвинута, чем во всех соседних (даже более богатых нефтяных и газовых!) регионах. Кроме того, политическая конкурентность способствовала сохранению гуманитарного потенциала области, ибо формировала и обеспечивала востребованность экспертного сообщества. Как это ни парадоксально звучит, но гуманитарный потенциал области был сохранен во многом благодаря наличию публичной политики. Обратное влияние гуманитарной среды на качество политического и экономического менеджмента трудно переоценить. Не случайно и тюменцы, и челябинцы, и пермяки столь большое внимание уделяют привлечению гуманитарных (шире, научных) кадров в свои регионы. Однако создать зрелый «гуманитарный фон», гуманитарную среду им пока не удается. Для этого требуется не один десяток лет и значительные ресурсы. Наконец, возможности формирования современного регионального дискурса идентичности в России невозможно без определенных усилий федеральной власти или, по меньшей мере, ослабления централистских тенденций. Дело в том, что потенциал федерализма с приходом В.Путина до конца реализован не был. Точнее, новая команда с энтузиазмом, достойным лучшего применения, стала искоренять любую федералистскую «ересь», противную новой центростремительной моде. Это не могло не сказаться на развитии прежде всего передовых, экономически самостоятельных регионов. Межрегиональная конкуренция все больше стала перетекать в сферу административного лоббизма. Критериями оценки региональных проектов все чаще стали становиться критерии лояльности, «командности», приближенности «к телу» и т.п. Кремль, вольно или невольно, вновь начал выглаживать и причесывать российские регионы. Причем приглаживать так, что действительно мощных инструментов и механизмов для противостояния централизму у большинства регионов не осталось. Разве только у республик Северного Кавказа и, пожалуй, Татарстана, которые всегда могут шантажировать Центр угрозой радикального национализма. Что делать остальным? Во-первых, регионы начинают отстраивать лоббистские механизмы. Во-вторых, некоторым регионам «помогли» протестные массовые движения социального характера, которых Центр явно боится. В-третьих, власти некоторых регионов стали все более интенсивно взаимодействовать с федеральными ФПГ, которые в своих контактах с Москвой решали в том числе и региональные проблемы. И т.д. Но очень мало кто в непростых условиях нарастания централистских тенденций и обострения межрегиональной конкуренции противопоставил всему этому продуманную символическую политику, продуманное региональное позиционирование, основанное на понимании перспективности и позитивности формирования современных дискурсов региональной идентичности. Впрочем, в оправдание региональных лидеров стоит сказать, что в современных российских условиях без разрешительной воли «центральной власти» целенаправленное формирование региональной идентичности представляет угрозу самим субъектам, инициировавшим этот процесс. |
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Похожие:
База данных защищена авторским правом ©MedZnate 2000-2016
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям