Лейтс Г. Психодрама: теория и практика. Предисловие
|
|
Скачать 4.11 Mb.
|
^ В предыдущем разделе мы познакомились с основополагающими и имеющими решающее значение для всех форм социализации силами — притяжением и отталкиванием. Теперь встает вопрос, за счет чего и в какой форме они вводятся «в действие». Морено описывает три типа отношений, приводящих в движение «социоэмоциональные силы» притяжения и отталкивания, — вчувствование, перенос и теле. Для антропологии и психологии различение этих модусов отношений имеет важное значение с точки зрения теории, для социатрии и психотерапии, в частности для психодрамы, кроме того, еще и с точки зрения практики. Модус отношений вчувствования, с одной стороны, является условием осуществления психодрамы, с другой стороны, психодраматическое действие стимулирует и развивает способность к вчувствованию. На важных с терапевтических позиций этапах психодрамы и социодрамы проводится работа и с другим модусом отношений — переносом. Происходит «демаскировка» межчеловеческих данностей, осложненных или искаженных переносом. Благодаря этому открывается возможность построения здоровых, реалистичных отношений, так называемых теле отношений. Разнообразие типов отношений обусловлено неоднородностью когнитивной способности человека. Он задействует ее всякий раз, когда «выходит из себя», чтобы вступить в отношения с другим индивидом, с «Ты», с миром и действовать в «сфере среди индивидов* (91). В этой важной сфере на соматическом, психическом, социальном и трансцендентном уровне (см. теорию ролей) во всеобъемлющих гештальтных связях развертывается человеческая жизнь. Органическое состояние человека со всей очевидностью свидетельствует, что по своему предназначению человек — это homo interagens. Достаточно будет упомянуть о разделении его на двух индивидов по половым признакам — на мужчину и женщину — или о функциональной взаимосвязи между центром речи, гортанью и языком одного человека и ушами, слуховыми нервами и акустическими мозговыми центрами другого. Благодаря этим органическим предпосылкам становится возможной интеракция. Приведет ли она к продуктивным, частично удовлетворительным или же к негативным результатам, во многом зависит от модуса соответствующих отношений, то есть от вчувствования, переноса или теле. Вчувствование Еще до Морено вчувствование, или эмпатия, было определено Липпсом как «проникновение в личный эмоциональный мир индивида или в эстетическую структуру объекта» (70). Под таким «проникновением» не подразумевается непосредственно активный процесс. Предпосылкой вчувствования скорее является «умение-отказаться-от-самого-себя» в смысле непредубежденного отношения к исходящей от другого индивида информации. Чем полнее восприятие, тем сильнее вчувствование, по крайней мере с точки зрения направленности. Тем не менее вчувствование - это еще и активное «проникновение человека в личный эмоциональный мир другого», если он представляет себя на месте других людей или в соответствующих условиях их жизни, то есть на эмоциональном уровне принимает на себя роль другого. Американский социальный психолог Мид описывает этот процесс в контексте развития речи как «принятие роли другого» (74), подразумевая под этим не конкретное принятие роли, а эмоциональное, в воображении. Опыт психодраматической работы дает основания говорить о вчувствовании как о принятии роли в воображении, как о воображаемом, неполном обмене ролями (я принимаю роль своего визави на эмоциональном уровне). Таким образом, вчувствование дает парциальное знание и приносит дивиденды, которые в большем объеме дает полный обмен ролями (действуя, я принимаю роль своего визави, визави принимает мою роль). Все это означает целостное понимание реальности другого человека и его ситуации, а значит, и расширение сознания вчувствующегося. Он уже не стоит особняком среди малознакомых людей, а чувствует себя окруженным личностями, о сущности которых позволяет ему судить его эмпатия. Благодаря вчувствованию он получает возможность быстро ориентироваться в различных ситуациях и адекватно вести себя в окружении посторонних людей. Вчувствованием нередко обладают и так называемые духовно обедненные психопаты, овеществляющие свое окружение и бесцеремонно использующие его в эгоистических целях. Это случается тем чаще, чем больше первый, или когнитивный, компонент вчувствования преобладает над вторым, представляющим собой «принятие ролл другого» в воображении, на эмоциональном уровне, и выражающимся в практике психодрамы в виде конкретного изображения другого индивида. При этом другой индивид в значительной степени переживается как «я сам». В психодраме когнитивный и акцнональный компоненты вчувствования находятся в уравновешенном состоянии по отношению друг к другу, так как без достаточно полного восприятия нельзя правильно изобразить, а без соответствующего изображения принятой роли нельзя как следует вчувствоваться. Само собой разумеется, частое изображение участником психодрамы других людей повышает его способность к эмпатии. Чтобы избежать недоразумений, следует отметить, что достигаемое подобным образом на основе психодраматического опыта понимание чужого «Я» не укладывается в формулировку, соответствующую представлениям Гуссерля и Дильтея, согласно которым «другой человек осмысляется вначале как воспринимаемый объект, а затем благодаря вчувствованию превращается в "Ты"» (2.5). Вчувствующийся участник психодрамы хотя и осмысляет вначале другого человека в качестве воспринимаемого объекта, однако затем другой человек не становится «Ты», а переживается при обмене ролями или при конкретном принятии своей роли как «я сам» или по меньшей мере с позиции собственного «Я». Спонтанное проигрывание в психодраме незнакомой роли другого человека зачастую настолько точно соответствует его реальным жизненным обстоятельствам, настроениям и реакциям, что порой невозможно себе представить, каким образом исполнителю роли другого в психодраме, объективно не знающему условия жизни своего визави, удается все это осуществить. Обратная связь каждого из участников психодрамы, то есть отчет после игры о своих переживаниях во время изображения другого человека, всегда показывает, что роль другого переживается исполнителем этой роли как «я сам» тем сильнее, чем более интенсивным было вчувствование в ходе игры, и что, с другой стороны, благодаря этому пребыванию в чужом «Я» его вчувствование становится еще более сильным. И все-таки вчувствование — это направленная на другого человека, но всего лишь односторонняя форма отношений. Хотя Морено и характеризует ее как позитивную, однако акцентирует внимание на том, что она «не способна дать удовлетворительного объяснения процессам внутри социальной конфигурации или двусторонним переживаниям в психодраматической ситуации» (91). Независимо от социометрически-психодраматического подхода Морено, Бинсвангер также определяет вчувствование как «психологически детерминированный акт односторонне конституируемой интенциональности» (9). Перенос Перенос представляет собой модус межчеловеческих отношений, который не является полностью ориентированным на реальность. Если в результате переноса один человек вступает в отношения с другим, то другой человек выступает не как личность, которой он является, а главным образом как объект бессознательных представлений, обусловленных желаниями или воспоминаниями первого. Допустим, к примеру, что некий мужчина женится на женщине, бессознательно возлагая на нее определенные ожидания того, что в браке она будет вести себя по отношению к нему словно его любимая мать, или же другой человек в процессе психоанализа переносит на аналитика свою ненависть к отцу. Фрейд комментирует этот феномен следующими словами: «Поэтому совершенно нормально и естественно, что всегда готовое к экспансии и с нетерпением поджидающее своего часа либидо не совсем удовлетворенного человека обращается также и на врача. Согласно нашему предположению, эта экспансия будет придерживаться шаблонов, опираться на одно из клише, которые были созданы больным ранее. Оно соответствует реальному отношению к врачу (под которыми Фрейд понимал отношения переноса.— Г. Л.), если решающим для этого включения будет (по удачному выражению Юнга) имаго отца. Однако перенос не привязан только к этому прототипу, он может произойти также через имаго матери, брата и т.д. Особенности переноса на врача, выводящие перенос за рамки того, что можно объяснить на уровне здравого смысла, становятся понятными, если учесть, что этот перенос создается не только осознанными представлениями — ожиданиями, но и скрытыми, или бессознательными» (35). Перенос возникает в результате того, что человек бессознательно фиксируется на лицах, которые когда-то, чаще всего в раннем детстве, его окружали. Если эта бессознательная фиксация не устраняется, то он редко реагирует на нового партнера адекватным реальности образом. Он реагирует так, словно имеет перед собой человека, с которым был связан прежде. Большая часть всех нарушений межчеловеческих отношений объясняется этим механизмом. Перенос не устанавливает истинной связи одного человека с другим, «Я» с «Ты». Визави служит в той или иной мере нейтральным объектом, на котором без вчувствования в другого человека — или без «встречи» с другим человеком — отреагируются собственные фантазии. Как отношения переносы недолговечны, поскольку в действительности визави не соответствует ни перенесенным ожиданиям, ни перенесенным страхам (исключение составляют отношения переноса — контрпереноса, которые, несмотря на свою деструктивность, могут быть стойкими, подкрепляя собой комплементарные неврозы. Под влиянием невротических потребностей партнеры по отношению становятся привязанными друг к другу). Перенесенные на здорового человека ожидания, как правило, приносят разочарования, причем сам партнер никаких усилий к этому не прилагает. Просто он не такой, как ожидалось. И наоборот, проявления необоснованных страхов и подозрительности даже у очень терпеливого человека вызывают в конечном итоге активное противодействие. Было бы неверно смешивать понятия противодействия и контрпереноса, ведь в случае противодействия речь идет о поведении, адекватном тому, что его спровоцировало, и оно может осуществляться без всякого контрпереноса. Даже самому добродушному супругу в конце концов будет действовать на нервы и вызовет у него соответствующую реакцию, если его жена, без всяких на то оснований, ведет себя с ним так же амбивалентно и строптиво, как, например, со своим жестким отцом. Противодействием — чтобы разграничить это понятие и контрперенос — я называю специфическую реакцию на перенос. В таких случаях при манифестации симптомов, например при невротическом, то есть неадекватном ситуации, страхе пациента перед своим шефом, приступают к психодраматической терапии. Разыгрываются эпизоды, которые не раз случались в трудовой жизни больного. Если в процессе изображения такого эпизода со своим шефом у пациента возникает обычное для него состояние страха, этот эпизод может быть прерван, тогда как сам пациент, продолжая испытывать чувство страха, ходит по сцене, размышляет об этом чувстве и (например, с помощью предложенной ведущим психодрамы психодраматической техники дубля в форме «переходящего дублирования») ассоциативно вспоминает эпизоды из своего прошлого, которые когда-то вызвали у него точно такое же чувство страха. Они тут же подхватываются и также разыгрываются сценически. Допустим, к примеру, второй эпизод происходит в школе. Если страх перед учителем оказывается почти таким же беспричинным, что и страх перед начальником, то, продолжая раскручивать его тем же способом дальше, пациент возвращается в прошлое, пока наконец не появляется возможность заняться в психодраме отношениями, послужившими причиной страха, например отношениями с отцом. Перенесенный в детскую психотравмирующую ситуацию, пациент вновь аффективно переживает прежние страхи; благодаря же особым возможностям психодрамы переживает не только те страхи, которые были связаны с отцом, но и весь комплекс собственных чувств внутри тогдашней семейной констелляции. Мать, братья и сестры также изображаются в психодраматических сценках. Особенностью психодраматической работы с переносом является четкое распределение различных переносов среди разных лиц, которые осознанно выбираются пациентом в качестве носителей переноса среди членов группы. Это позволяет избежать наслоения переносов на одно и то же лицо, как это происходит в индивидуальном анализе, где в качестве законного носителя переноса предлагается только психоаналитик. Реконстелляция в психодраматической игре всего комплекса отношений и соответствующей ситуации также позволяет избежать смешения ситуаций из прошлого с реальными ситуациями в группе, которое имеет место в аналитической групповой психотерапии. Благодаря четкой реконстелляции психотравмирующей ситуации и ее воспроизведению она, как и прежде, переживается аффективно, но теперь уже повзрослевшим на несколько лет или десятилетий и более зрелым человеком, который смотрит на нее другими глазами и оценивает иначе. Об этом повторном переживании Морено пишет: «Каждый истинный Второй Раз освобождает от Первого» (83). Если после воспроизведения в психодраме психотравмирующего события и связанного с ним страха пациент сумел интегрировать их не только сознанием, но и эмоционально в качестве биографического факта, находящегося целиком в прошлом, то бессознательная фиксация устраняется, а сам человек становится открытым для реалистических межчеловеческих отношений. Обусловленные переносом иллюзии и разочарования, а также специфические для переноса реакции затрудняют и уменьшают как индивидуальную, так и социальную креативность. Тем не менее перенос — это часто встречающийся психодинамический феномен. Явления переноса связаны с ирреальным и оставляют в стороне реальные межчеловеческие отношения. Морено считает перенос негативным и патологическим аспектом здоровой способности к межчеловеческим отношениям, с которой — в ее односторонней, «зачаточной», то есть оставленной без ответа, форме — мы познакомились на примере вчувствования и которую — в ее окончательно развитой, двусторонней форме — мы рассмотрим в дальнейшем на примере теле-процесса. Теле Для феноменов межчеловеческой сплоченности, то есть социализации в понимании Морено, креативной кооперации, «жития с другими в любви», но также и для соотнесенного с реальностью взаимного противодействия нужно допустить существование всеобъемлющего модуса отношений, который расширяет односторонне конституируемую интенциональность вчувствования до двусторонней интенциональности «проникновения в глубь» переживаний другого человека. Соответствующее двустороннее, соотнесенное с реальностью восприятие и вытекающее из него отношение двух (или нескольких) человек Морено называет теле-процессом, или теле-отношением. Теле — это мгновенное взаимное понимание личности другого человека и своего актуального положения, или жизненной ситуации. Теле — это не одностороннее вчувствование, теле — это столкновение. Морено, имея в виду двустороннюю интенциональность, называет его также «двоечувствием» (или при многосторонней интенциональности — «многочувствием»). Теле — это двусторонний, полностью развернутый, здоровый модус межчеловеческих отношений. Часть теле- в таких словах, как «телепатия», «телеграмма», «телефон» и т.д., означает расстояние, которое преодолевается в результате действия, обозначенного последующими слогами. Кроме того, поскольку следует предположить, что здоровый двусторонний модус отношений основывается на множестве преодолевающих пространство между индивидами двусторонних когнитивных и коммуникативных способностей, ориентированных на визави как на цель, «телос», Морено употребляет слово «теле» как символ суммы этих способностей и как сокращенное обозначение теле-процесса (91). Отличительным признаком теле является реалистичная оценка индивидами друг друга и обусловленные ею реалистичные межчеловеческие отношения, которые, в отличие от переноса, не дают повода ни к ложным ожиданиям, ни к необоснованным страхам. Если присущие отношениям теле понимание или осознание двумя людьми друг друга вызывают взаимное притяжение, то основывающиеся на этом притяжении интеракции партнеров характеризуются креативностью. То, что когнитивный компонент теле-процесса уже на биологическом уровне предшествует креативному, доказывает такое библейское выражение, как «познать женщину» \Библия, первая книга Моисея, 4: 1,25. — Прим. ред.\ Теле, однако, не есть одно лишь взаимное понимание, это еще и взаимное проникновение, аналогичное второму компоненту нашей дефиниции вчувствования, то есть обоюдное принятие в воображении роли другого человека, благодаря которому становится возможной гибкая креативная интеракция. В своем «Приглашении к встрече» (1914) Морено пишет: ^ уста в уста, и если ты рядом, хочется мне вырвать глаза твои из впадин и вставить их вместо моих, а ты вырвешь мои и вставишь их вместо своих, тогда буду я глядеть на тебя твоими, а ты взглянешь на меня моими глазами (78). То, что в основе истинного общения лежит феномен взаимного принятия роли в смысле обоюдного проникновения в сущность другого, выражается, например, уже в свадебном ритуале Ригведы \Собрание преимущественно религиозных гимнов, первый известный памятник индийской литературы. Оформился к X веку до н.э. — Прим. ред.\, где говорится: То, что есть ты, это я, а то, что есть я, это ты (132). Этот древний модус отношений служит моделью и лежит в основе психодраматической техники обмена ролями. Морено начал с того, что заставлял погрязших в конфликтах и уже не способных между собой общаться людей обмениваться in situ, то есть на месте конфликта — дома или на работе, — своими ролями и проигрывать различные ситуации. Такой обмен ролями использовался в качестве замены или, так сказать, в качестве субституциональной терапии утраченной способности к общению или теле-способности. Подобно тому как благодаря соответствующей активности пациента с атрофированными в результате долгой болезни мышцами ног и не способного вначале пройтись даже по комнате у него постепенно восстанавливаются его потерявшие жизнеспособность мышцы, так и лицам с нарушенными отношениями постепенно — сначала в психодраме, где это сделать проще всего, — удается обменяться своими ролями с партнером. Часто действуя и переживая в роли своего визави, они снова налаживают и восстанавливают свое «исчезнувшее» умение вчувствоваться, способность к теле, то есть способность к общению. Поскольку на практике редко бывает так, чтобы психодраматической терапии были доступны оба партнера (а при тяжелых расстройствах это, кроме того, еще и не всегда показано), отсутствующий партнер заменяется одним из членов группы или ассистентом. Использование особых психодраматических техник позволяет партнеру из группы вести себя во время конкретного разыгрывания реальных сцен подобно настоящему партнеру, так что обмен ролями между пациентом и исполнителем роли соответствующей персоны оказывает на регенерацию теле-способности примерно такое же благотворное действие (а вначале даже более благотворное), что и психодраматический обмен ролями с реальным партнером. Общение означает в целом трансценденцию «Я», а именно в одновременное бытие «Я» и «Ты», из которого проистекают признание другого человека в его действительной ситуации и соответствующие отношения с ним. Они могут быть как «житием в любви», так и адекватным реальности соперничеством, где сражаются в интересах дела. Это соперничество в смысле общения с врагом, общения в борьбе также является содержанием немецкого слова Begegnung. При типе противоборства, соответствующем теле, агрессия релевантна действительности. Как и любовное общение, она не сопровождается ни утратой реальности, ни психическим выхолащиванием. Этим данные формы общения отличаются от переноса и контрпереноса. Далее, теле включает в себя адекватное реальности понимание несовместимостей, то есть не согласующихся между собой черт личности или особенностей характера двух людей, приводящее к тому, что в социометрическом тесте по критерию несовместимости данные индивиды друг другом взаимно отвергаются. Такие их взаимоотношения — это одно из проявлений негативных теле-отношений. Слово «негативный» в этом контексте не следует понимать превратно. Негативные теле-отношения также релевантны действительности и поэтому могут оказывать более благотворное действие, чем позитивные отношения переноса — контрпереноса, при которых два человека взаимно выбирают друг друга в социометрическом тесте, но не понимают партнера и от него далеки. Благодаря социометрии теле-способность человека становится объектом изучения с точки зрения как теории, так и практики. Еще до Морено данная способность уже рассматривалась Гегелем, а с 40-х годов обсуждалась и Людвигом Бинсвангером, однако в гуманитарных науках ее значение и для теории, и для практики недооценивалось. Гегель называет эту важную способность прочувствованием. В «Теологических произведениях юности» он говорит: «Вся природа мгновенно прочувствовала другую и ощутила ее гармонию или дисгармонию» (45). Отталкиваясь от гегелевского понятия прочувствования, Людвиг Бинсвангер вплотную приближается к содержательной дефиниции теле как исполненного любви общения. Спустя три десятилетия после опубликования мореновского «Приглашения к встрече» он пишет: «Вчувствование — это психологически детерминированный акт односторонне конституируемой интенциональности, прочувствование — проявление взаимного бытия или взаимной «жизни» в смысле совместного бытия, бытия любви, одним словом, встречи» (9). ^ Силы притяжения и отталкивания ответственны за возникновение глубинных эмоциональных структур социального агрегата точно так же, как ответственны за эрозию горных пород вода и ветер. Для конфигурации эрозии решающее значение имеют направление ветра и течения воды, для специфической конфигурации глубинных социоэмоциональных структур и их прочности — типы отношений, благодаря которым задействуются силы притяжения и отталкивания. Структуры взаимного выбора и их сцепление между собой посредством соответствующих структур являются важными каналами неформальной информации и коммуникации внутри группы или общества. Если в этих структурах речь идет о теле-отношениях, то они представляют собой прочный остов социального агрегата. Они являются центром социокреативной и глобально-креативной кооперации и ответственны за внутреннюю сплоченность группы. Если же взаимные структуры в социограмме возникли вследствие переноса, то они, как правило, недолговечны. Вначале они тоже служат коммуникации, но очень скоро она блокируется из-за взаимного эмоционального ущемления партнеров по отношению. Эмоциональная установка партнеров подменяется чрезмерными и неисполнимыми притязаниями, вызванными переносом. Структуры, возникшие в результате взаимных, обусловленных переносом выборов, превращаются в структуры одно- или двустороннего отвержения или распадаются вовсе. Социометрические и психодраматические исследования позволяют говорить о переносе как о причине снижения социальной сплоченности. Морено формулирует значение здорового модуса теле-отношений следующим образом: «Я определяю теле как объективный социальный процесс с двумя ответвлениями: патологическим — переносом и психологическим — вчувствованием. Вчувствование хотя и позитивно, однако по своему значению не выражает двусторонность процесса. Перенос является негативным, и он ответственен за расторжение и распад социальных отношений. И наоборот, теле ответственно за усиление интеракций между членами группы и более частую, превышающую вероятность, взаимность выборов» (91). ^ СОЦИОМЕТРИИ И ПСИХОДРАМЫ СУЩЕСТВУЮЩЕГО СООБЩЕСТВА В ТЕРАПЕВТИЧЕСКОЕ Групповая психотерапия — это метод, предохраняющий и стимулирующий механизмы саморегуляции естественной группы за счет использования одного человека в качестве терапевтического агента для другого (85). ^ Подлинный смысл социометрии и психодрамы состоит в использовании их как единого метода групповой психотерапии. Нарушения социоэмоциональной организации группы, а также психического самочувствия и поведения отдельных членов группы трактуются с точки зрения их взаимной обусловленности (взаимозависимости). Примером этой комбинированной формы социотерапии и психотерапии служит классический эксперимент по преобразованию существующего сообщества в терапевтическое, проведенный Морено в начале 30-х годов в государственной учебно-воспитательной колонии для девочек города Хадсона, штат Нью-Йорк, и описанный в его труде «Who Shall Survive?». В учебно-воспитательной колонии города Хадсона находилось около пятисот девушек с делинквентным поведением из неблагополучных семей. В колонии им должны были быть созданы условия для приобретения навыков социального поведения, для получения школьного образования, а также предпосылки для самостоятельной профессиональной деятельности. Для достижения этой цели администрация использовала всевозможные средства. Девушки были размещены в шестнадцати небольших благоустроенных домах, за порядком в которых следили психологически обученные экономки. В колонии имелись школа, мастерские, были созданы благоприятные возможности для занятий спортом и развлечений. И тем не менее отношения в колонии и результаты пребывания там девушек оставляли желать лучшего. Проблемы заключались в напряженных отношениях между девушками и руководством школы, групповой вражде между домами и внутри них, низком уровне успеваемости и в постоянных попытках сбежать из исправительного дома. Для изучения и устранения причин этих затруднений в качестве врача-консультанта в Хадсон был приглашен Морено. Там он провел со своей командой первый грандиозный по замыслу эксперимент по преобразованию существующего сообщества в терапевтическое. Исходной посылкой проекта была гипотеза, что исходящие извне мероприятия не смогут оказать действенной помощи нарушенной группе в целом, равно как и отдельным ее членам до тех пор, пока не будут высвобождены целительные силы, потенциально имеющиеся в любой группировке людей. Это означало, что находящиеся под напряжением, или инкогерентные, группы было необходимо целенаправленно трансформировать в сообщества, которые благодаря здоровым эмоциональным связям, взаимному признанию и общим задачам их членов могли бы достичь внутренней сплоченности. Исходя из этого, у всех девушек, относящихся к группам из одного дома, нужно было вначале создать мотивацию и пробудить желание своими силами изменить неудовлетворительное положение вещей. После того как обитательницы отдельных домов обсудили в групповых беседах с представителями команды Морено неурядицы в Хадсоне и проявили интерес к попытке их устранения, можно было приступать к социотерапевтическим мероприятиям. В качестве первого удачного эксперимента подобного рода хадсонский проект должен был в дальнейшем послужить прототипом для создания других терапевтических сообществ с помощью социометрии и психодрамы. Этим экспериментом Морено первым осуществил на практике концепцию подобного терапевтического сообщества и стал пионером направления, оказавшего решающее влияние на современную социальную психиатрию. Социометрическое и психодраматическое образование терапевтического сообщества имеет диагностический и терапевтический разделы. Диагностическая часть состоит в собирании данных с помощью многочисленных социометрических мероприятий, среди которых обязательны следующие: 1)социометрический тест, 2)социограмма, 3)социометрическое интервью, 4)психодраматический диагноз. Терапевтическая часть включает: 1)психодраму и ролевую игру, 2)повторение социометрического теста, социограммы и интервью, 3)преобразование существующего сообщества по социометрическим показаниям. В хадсонском проекте в процессе социометрического тестирования каждая девушка имела возможность выбрать или отвергнуть до пяти других девушек. В интересах самих испытуемых стимулировались спонтанные выборы. Тестовые карточки собирались, и после этого чертилась социограмма каждой группы. Отдельные социограммы оценивались в первую очередь с точки зрения групповой терапии. Определялась степень сплоченности каждой из групп обитательниц одного дома, то есть выясняли, на кого приходилось большинство выборов в соответствующей группе — на своих соседей по дому или на девушек из других домов, другими словами, являлась ли группа интро- или экстравертированной. Важным было также исследование того, сколь велика была угроза разрыва интровертированных групп из-за высокой внутренней агрессии. Признаком этого обычно является большое число отвержений внутри группы. Мы не имеем возможности вдаваться здесь в детали тщательно проведенных социометрических анализов, но все же заметим, что досконально исследовалась также и социометрическая позиция каждого отдельного члена группы, которая учитывалась с точки зрения ее значения и для индивида, и для группы в целом. Особое внимание было уделено часто выбиравшимся фигурам лидеров, так называемым «звездам притяжения», а также часто отвергавшимся индивидам, или так называемым «звездам отталкивания», и обособленным членам группы. К двум этим последним типам относятся в целом болезненные, нередко даже психически нездоровые люди, которые нуждаются в особом обращении. Социометрические лидеры, напротив, оказывают большое влияние на тех, кто их выбирает. В Хадсоне, например, негативная установка воспитанниц к целям исправительной колонии задавалась «позитивными звездами». Социограмма наглядно отражает такие болевые точки и очаги болезни в социоэмоциональной структуре, но она не способна дать информацию об их причинах. Поэтому за анализом социограммы следует социометрическое интервью, которое социотерапевт проводит с глазу на глаз с каждым членом группы. В этом интервью девушки из Хадсона объясняли причины своих социометрических выборов и отвержений. Так, в случае одного полностью отвергнутого члена группы его неблагоприятная социометрическая позиция оказалась последствием стычки, которая при поступлении этой девушки в колонию произошла у нее с задающей тон звездой группы. Сложившееся о ней мнение социометрического лидера группы было затем без раздумий перенято другими обитательницами дома. И они уже не позволили робкому новичку проявить себя в лучшем виде. В следующей группе интервью выявило иные причины резкого отвержения одного из ее членов. Девушка была настолько больна, что воспринималась группой как обуза. Третья девушка была отвергнута потому, что относилась к иной социальной группе, чем ее соседи по дому, и казалась им смешной из-за строгого соблюдения религиозных правил. Если среди отвергнутых членов группы речь шла о застенчивых, с латентными психотическими расстройствами людях, то из-за полного их отвержения нечего было и рассчитывать на их интеграцию в группу; скорее наоборот, нужно было быть готовым к их попыткам побега или к психотическим шубам. Приведенные примеры свидетельствуют, что социометрический статус человека следует понимать не как суждение о его ценности, но, пожалуй, как важную информацию о значении его социометрической позиции в группе и о значении группы для его социометрической позиции. После того как Морено исследовал социометрическую структуру каждой группы и выявил особо опасных и подвергающихся опасности ее членов, как нечетко обоснованные в интервью, так и кажущиеся вескими для окончательного диагноза констелляции были исследованы еще и в психодраме. Психодраматическое выяснение имеет не только диагностическое значение, оно содержит уже и терапевтические элементы. Так, например, разыгрывание сцены стычки между вновь поступившей девушкой и звездой группы впервые указало присутствовавшему терапевту и членам группы путь к пониманию того, что происходит в данной группе. Благодаря же психодраматическому обмену ролями между звездой и новенькой отвергнутой девушке — в роли звезды — оно дало представление о беззлобных самодержавных замашках той, а звезде — в роли робкого новичка — чувство забитости этой. Проведенные в диагностических целях психодрамы содержат также и элементы терапии, благодаря которым, как правило, быстро разъясняются давние недоразумения и спонтанно изменяется структура группы. Они могут также стать отправной точкой для последующей психодраматической терапии в рамках существующей группы и без того уже обремененного проблемами и/или фрустрированного данной группой ее члена. В случае с девушкой, воспринимавшейся в группе как обуза, терапевт перед собравшейся группой спросил ее, не бывало ли с нею и раньше так, чтобы она чувствовала себя такой же отверженной и несчастной, как в Хадсоне. Последовал ответ: «Собственно говоря, так было всегда!» Тогда он попросил девушку припомнить какое-нибудь событие, когда ощущение отверженности было особенно сильным. Та в ответ рассказала — сначала словами, а затем и проиграв это в психодраме, — как несколько лет назад у себя дома в наказание за какую-то незначительную провинность ей не позволили на Рождество участвовать в праздничном ужине, а вслед за этим исключили за некрасивую внешность из игры с сестрами и их подругами. При обмене ролями разочарование, гнев, стыд и растерянность отвергнутого ребенка переживались членами группы почти так же интенсивно, как и отвергнутой девушкой при разыгрывании той ситуации. Остальные соседи по дому смотрели на нее с подлинным участием. Благодаря этому сопереживанию после психодрамы впервые наблюдалась определенная солидарность между членами группы и отвергавшейся ими до игры, находящейся в опасном психическом состоянии девушкой, что позволило ей остаться в данной группе. Если бы, наоборот, члены группы еще больше утвердились в своей позиции отвержения, то для социотерапевта это было бы решающим показанием для того, чтобы переселить отверженного члена группы в другой дом. Возможно, он ввел бы девушку в другие группы посредством целенаправленной ролевой игры, в которой дал бы ей сыграть поднимающие настроение или иные позитивные роли. Наконец, можно было бы распорядиться о перемещении девушки, ранее имевшей только опыт отвержения, в те группы, социометрическая организация которых казалась наиболее перспективной для отверженного, уже давно страдающего от негативного социодинамического эффекта подростка. В процессе психодраматической диагностики собственно диагностическая часть социотерапевтического метода Морено плавно переходит в его терапевтическую часть, цель которой состоит в том, чтобы задействовать терапевтические механизмы саморегуляции естественных группировок и как можно меньше заниматься терапией группы и ее индивидов снаружи. Терапевтическая часть включает в себя психодраматическую терапию и перегруппировку на основании социометрических и психодраматических показаний - то есть в соответствии с тенденциями группирования — определенных индивидов в группы или группы в целом. Если, например, в Хадсоне проблема затрагивала целиком всю групп}' или ее основной конфликт заключался в напряженных отношениях между девушками из конкретного дома и экономкой, приставленной к ним администрацией колонии без социометрических показаний, то психодрама проводилась вначале в форме, центрированной на группе в целом. (Эта форма психодрамы еще будет обсуждаться нами в дальнейшем.) Кроме того, во всех группах хадсонского коллектива Морено и его сотрудники работали уже описанным способом с использованием центрированной на индивиде (на протагонисте) психодрамы. Эффект от психодраматической работы оценивался по прошествии нескольких недель путем повторного социометрического исследования. Если социометрические позиции индивидов, которым грозила опасность, улучшались, а организация глубинных структур групп становилась гармоничной, то необходимости в дальнейших социометрических мероприятиях уже больше не было. Более здоровый социоэмоциональный климат в группе обычно способствовал и улучшению самочувствия. Даже программа школьного обучения в такой группе уже не была обречена на провал. Если же оказывалось, что даже после длительной психодраматической терапии социометрическая позиция той или иной девушки оставалась неблагоприятной или групповая структура по-прежнему инкогерентной и экстравертированной, то производились перегруппировки в соответствии с социометрическими показаниями. Например, девушка, неизменно отвергавшаяся в одной группе, переводилась в другую, где хотя бы раз она была выбрана по критерию совместной жизни, а в психодраме обнаруживалось, что этот выбор имеет шансы быть постоянным. Подобные перемещения основывались на предположении, что постоянное обращение девушек группы к до сих пор отвергавшейся, но теперь выбранной ими девушке имеет терапевтическое значение. Сложнее была перегруппировка разрозненных по своей глубинной структуре экстравертированных групп, в которых, несмотря на все прежние меры, так и не удалось достичь внутренней сплоченности. Вначале оценивались — как с точки зрения групповой динамики, так и в психодинамическом отношении — социометрические поперечные связи членов этих разрозненных групп с членами других групп. Затем для формирования новых групп привлекались другие группы, также с низкой сплоченностью и связями. Окончательной перегруппировке предшествовали психодраматические игры, которые проводились совместно с членами двух или трех предназначенных для преобразования групп. Если подобные перегруппировки осуществляются на основании четких социометрических и психодраматических показаний, то они способствуют высвобождению имманентно присущих группе благотворных и целительных сил, без которых процесс социального обучения людей попросту невозможен. Возникшее подобным образом сообщество оказывается терапевтическим сообществом в самом глубоком смысле этого слова, а содействующая ему групповая психотерапия Морено — «методом, предохраняющим и стимулирующим механизмы саморегуляции естественной группы за счет использования одного человека в качестве терапевтического агента для другого» (85). Мы привели и прокомментировали пример использования психодрамы, иллюстрирующий социометрическую основу психодрамы и возможности социотерапевтической диагностики, а также ее теоретико-антропологические и практические аспекты. ^ ИЗ ИГРЫ Когда Гераклит наблюдал за игрой шумливого ребенка, то, наверное, он думал при этом о том, о чем человек никогда не думал: это игра великого жизнелюба Зевса. То, что он созерцал, учение о законе в становлении и игре в неизбежности, должно отныне созерцаться вечно: он открыл перед этим величайшим зрелищем занавес (100). Ф. Ницше Ролевая игра, театр импровизации и психодрама — это игра. Этот факт самым кардинальным образом отличает их от всех остальных методов терапии взрослых. В психодраме клиенты, словно дети, вовлекаются в игру. Если мы хотим получить представление о глубинном воздействии психодрамотерапии, то следует иметь в виду, что игра — это нечто большее, чем просто способ человеческого поведения. Мы говорим об игре света и красок, об игре мышц рук и ног, слов и даже об «игре мира», подразумевая под этим способ существования (119). Введение игры в психотерапию означает, что наши терапевтические усилия направлены не только на сведенные воедино в конкретном «случае» патологические симптомы, они обращены не только к интеллекту пациента или исходят не только из предположения о наличии у него такового. Введение игры означает, что мы можем принять пациента таким, каков он есть, что мы относимся к нему, его состояниям и жизненным обстоятельствам с легкостью и в то же время серьезно и увлеченно, как делаем это в игре. Благодаря особому бытию игры устраняются сопротивления терапии, откровенности, учебе, работе или отдыху, которые часто можно наблюдать во всех тех случаях человеческого поведения, когда игра отсутствует. Как правило, сопротивление создается одной из сторон личности. Игра же, наоборот, захватывает всего человека, причем настолько, что, по словам Шиллера, «он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет» (115). «Игра — это деятельность ради действия, имеющая смысл, но не имеющая цели» (112). Это не исключает того, что психодраматическая игра все-таки преследует терапевтическую цель. Стыковку между бесцельностью и целенаправленностью психодрамы, как мы еще увидим, осуществляет ведущий психодрамы. Он привносит цели терапии в игру и сводит игру участников психодрамы к терапевтическим целям. Участники психодрамы вращаются в той сфере, которая в философии и в мифологии всех культур всегда характеризовалась как исконно творческая, как божественно-свободная или как истинно человеческая. Гераклит пишет: «Эон — дитя играющее, кости бросающее, то выигрывающее, то проигрывающее. Царская власть ребенка» (46). В это сравнение Гераклит облачает свое проникновение в суть непрерывного становления и исчезновения в космосе, который «словно кикеон (болтанка) расслаивается, если его постоянно не взбалтывать» (47). Соответственно Эон, играющее бытие, — как бы царь и дитя одновременно. Его труд, как указывает Гуго Ранер, является осмысленным (поэтому царским), но не обязательным (поэтому детским) (112). То, что психодрама возникла на почве трех личных соприкосновений Морено с игрой — детской (96), детско-царской (82) и божественной (79), игрой бытия с самим собой, — имеет важное культурно-философское значение. Морено любит рассказывать \Употребление настоящего времени объясняется тем, что книга впервые была издана в 1974 году, еще при жизни Я.Л. Морено. — Прим. ред.\ о том влиянии, которое оказала на весь его труд как поэта, терапевта и социолога детская игра. Незабываемым событием стала для него игра в «Бога и ангелов», в которую решили поиграть пятилетний Якоб Морено Леви и соседские дети. С увлечением в подвале дома, в котором он жил со своими родителями в Вене, дети сооружали небеса. Они все больше входили во вкус игры, приволокли ящики и стулья, взгромоздили их чуть ли не до потолка на огромный дубовый стол, в самом верху соорудили «резиденцию Бога». Вскоре там воссел на троне маленький Морено, «величавый и всемогущий», тогда как остальные дети кружились возле него в роли ангелов. Вдруг один из детей воскликнул: «Почему Ты не летаешь с нами, Ты ж наш любимый Бог!» Сказано — сделано! Морено раскинул руки и через несколько секунд со сломанным запястьем лежал на полу. Эта первая «психодрама» Морено глубоко запечатлелась в его памяти. Морено и сегодня, исходя из этого опыта, по-прежнему считает, что внутренняя готовность к исполнению ролей нуждается в особом процессе разогрева, что все актеры, даже «высшие существа», зависят друг от друга и что иллюзорные идентификации устраняются быстрее всего и с наиболее стойким эффектом через испытание реальностью. Кроме того, он полагает, что его схема вертикальной ступенчатой сцены также восходит к этой детской игре (96). Вторым значительным импульсом для Морено — тогда еще юного медика — послужили его наблюдения за детской игрой. В тот период (непосредственно перед первой мировой войной) его любимым времяпрепровождением были прогулки по паркам Вены. Особое же удовольствие ему доставляло рассказывать играющим в парке детям придуманные экспромтом истории. Тогдашнее свое настроение Морено выразил в следующих строках: ^ — деньги, — пускаете вы слюни, Но я без сожаленья растрачиваю время С детьми, с невинным диким зверем. Ведь мое время — сила, Ведь мое время — счастье, Ведь мое время — любовь (79). С течением времени оказалось, что к сказочному дубу, куда приходил Морено, в привычные часы стекалось все больше и больше детворы, которая окружала Морено и зачарованно внимала его рассказам. Иной раз к ним присоединялись также их матери, воспитательницы и парковые смотрители. Любящие поиграть и побуждаемые Морено дети вскоре стали изображать в игре рассказанные истории, дополняя и изменяя их. Морено наблюдал и играл вместе с ними. Все были в действии. Детскими и царскими были эти игры, неисчерпаемой — фантазия детей. Они совершали открытия, брали в плен, выбирали, отдавали приказания, подчинялись, бунтовали. Разыгрывались всевозможные превращения человека в животное, черта в ангела, бедного в богатого, ребенка в царя. В играх детей Морено ощутил радость и свободу, подобие которых он ищет в мире взрослых. Он хотел, чтобы эта радость выпала и на долю взрослых людей, поэтому написал «Царский роман», прославляющий в экспрессионистской манере «царство детей» (82). В этом романе и в поэтическом сборнике «Завещание отца», который еще не раз будет упомянут в дальнейшем, просматривается созвучная с Гераклитом диалектика сотворения и игры мира, царя и ребенка, та же самая диалектика, которая, как отмечает Гуго Ранер, лежит в основе мифов о Боге-ребенке (53). Дионис, Гермес, Аполлон — это прежде всего сотворяющие мир дети. Здесь, по мнению К. Кереньи, речь идет не о биографических мифах, а о мифологическом отображении божественного бытия, вечного и действенного даже в ребенке существования, могущественного и созидательного, по-детски всесильного и всезнающего — равного Богу, который «играючи» сотворяет мир (56). Морено, однако, не только поэт и философ, в то время Морено уже был врачом. И от его опытного взгляда не могло ускользнуть необычное поведение некоторых детей, равно как и собственное изменение в процессе игры, инициатором которой он являлся. Паясничающие озорники приучались в игре ориентироваться на тему, роли и своих товарищей, робкие дети непринужденно играли, посторонние дети включались в игру детской группы, поначалу исполняя роли, которые поручал им Морено. Дети с удовольствием вживались в свои роли и обучались таким образом новым способам поведения. Роли стали отдушиной для их агрессии. Ролевые игры позволили, однако, выявить и другой эффект. Если ребенок боялся в игре авторитетной фигуры, то, поменявшись ролями с вызвавшим страх партнером, можно было добиться эмоциональной разрядки. Поведение детей и их реакции в игре тогда еще не рассматривались в связи с феноменом переноса внушавшего страх имаго, то есть значимого для душевного переживания ребенка образа родителей, и не объяснялись учением Павлова об условных рефлексах или понятием разрядки через идентификацию с агрессором. Не мог тогда Морено сформулировать и первую свою научную гипотезу о закономерности, определяющей возрастную специфику детских группировок. Однако эти наблюдения уже не могли оставить его равнодушным. С течением времени они должны были привести к изложенным в этой книге результатам в области социологии и психотерапии. В Вене наряду с медициной Морено проявлял интерес к философии, политике, психологии, литературе и сценическому искусству. Первые собственные стихотворения появились в 1914 году под названием «Приглашение к встрече» (78). В этих произведениях Морено выводит религиозный экзистенциализм за пределы саморефлексии, в которой завяз оказавший на него огромное влияние Кьеркегор, и подводит к встрече с «Ты». Будучи ответственным редактором экспрессионистских ежегодников «Совесть», 1918, и «Новая совесть», 1919, а также «Спутники», 1920, он опубликовал наряду с собственными произведениями работы Эрнста Блоха, Макса Брода, Мартина Бубера, Поля Клоделя, Георга Кайзера, Фридриха Шнакка, Франсиса Джеммса, Якоба Вассерманна, Франца Верфеля и многих других. Литературные произведения самого Морено были анонимно опубликованы Густавом Кипенхойером в издательстве Анценгрубера. Этой анонимностью Морено пользовался по аналогии с анонимностью игры детей и Божьего творения. В своем стремлении сделать доступным «царство детей» и для взрослых, Морено со своими друзьями-актерами организовывал всякого рода ролевые и импровизационные игры. При этом, бывало, исполнители обращались к фельетонам или к сообщениям из газет, которые они изображали без предварительного обсуждения или репетиции. Каждый мог по своему желанию исполнять самые разные роли или уделять особое внимание форме сообщения. В результате появилась так называемая «Живая газета». Разыгрывались также импровизационные сценки без предварительных исходных данных. В конечном счете эти мероприятия стали проводиться регулярно. Морено снял квартиру на последнем этаже дома №2 по Майседергассе и 1 апреля 1922 года основал там свой театр импровизации. В нем сотрудничали такие ставшие затем знаменитыми актеры, как Элизабет Бергнер, Петер Лорре и Ганс Роденберг. Но и от публики тоже требовалось спонтанно вмешиваться в происходящее: «3рителей больше нет. Подальше от глаз зевак и ушей подслушивающих. Все вы мои комедианты. Сцена и там, где вы, и там, где я... Наш театр — это единство реального и иллюзорного» (82). После публикации Институтом театральных наук при Венском университете небольшого сообщения Вероники Бурхарт (18) в Вене пошли толки, что мореновский театр импровизации встал на новый путь развития театрального творчества. Постановки собирали немало зрителей. Интерес к ним был связан с художественными устремлениями начала 20-х годов, привнесших в театр революционные идеи. Экспериментальный характер этих новых путей развития театра Морено отобразил в своем анонимном произведении «Театр импровизации» (59). Оно в поэтической форме выражает мореновское понимание театра импровизации — theatre immediat — как театра воздействия спонтанной игры. В рождественском (мистериальном) театре — непосредственном предшественнике психодрамы — не преследуют цель косвенного разрешения конфликта через показ соответствующего конфликта, подобно тому как это делается в theatre critic традиционной сцены, а стремятся, выйдя за пределы theatre critic и theatre immediat, к целительному, шутливому действию in situ, на месте конфликта, и hie et nunc, в данный момент, с вовлеченными в него людьми. Морено пишет: «Мистериальная сцена — частный дом. Здесь-то и возникает самый настоящий театр — именно здесь чаще всего прячут в самом укромном месте от чужих глаз свое богатство. Он абсолютно личный. Самый первый дом, дом, где рождаются и умирают, дом родных и близких, становится подмостками и кулисами, рампой — широкие ворота, оконный карниз и балкон, зрительным залом — сад и улица перед ним. В традиционном театре не свободны ни момент, ни место. В театре импровизации момент — текущий, место —производное от него. В мистериальной игре и момент, и место оригинальны, истинное время и истинное место совпадают. ^ — жители частного дома. Путешествие потока чувств, ощущений и мыслей по личному миру может быть упоительным и не встретить сопротивления. Но. если двое, в беде или в радости, наталкиваются на взаимное сопротивление, эта ситуация есть конфликт. Он образует из обособленных обитателей частного дома общество. С момента конфликта, связанные пространством и временем, они все больше и больше увязают друг в друге. Страх в доме может быть столь велик, что двоим или многим не помогает ни молчание, потому что они уже молчат, ни беседа, потому что недуг уже не в душе, а в теле, ни изменение, ни — самое очевидное — смерть. Это состояние двух существ, которые, несмотря на полную ясность, друг друга не понимают. Это состояние двух душ, которым изменение духа, души, тела помочь не может, только любовь. Все, что бы ни делалось, — впустую. Они живут в бесконечном возвращении и углублении того же самого зла, и даже саморазрушение было бы здесь уничтожением сознания, но не конфликта, узел был бы разрублен, но не развязан. Дом, в котором они живут, укрывает от чужих взглядов, тело, которое их окружает, оберегает от столкновений, конфликт служит внутренним предлогом, чтобы еще глубже затаиться в себе. Но из этого запутанного лабиринта проблем с матерью и отцом, женой и детьми, друзьями и врагами дома, проистекая из недоразумений или, наоборот, благодаря разумению, сам собой возникает вопрос: Как же избавиться от лжи, скорби, болтовни, боли, глупости, безумия, правды, знания, понимания, отгороженности, счастья, ненависти, страха, ужаса, бесчисленных смешений этих состояний друг с другом? ^ Так же, как когда-то, сознательно и вынужденно обманывая самих себя, люди разыгрывают перед собою ту же самую жизнь. Место конфликта и его театра совпадает. Реальное и иллюзорное тождественно и синхронно. Они не хотят больше бороться с реальным, они его порождают. Они его повторяют. Они суверенны: не только как сотворяющие иллюзию, но и по отношению к собственному бытию. Как иначе они могли бы родиться заново? Ведь они столько делают. Развертывается вся жизнь, ее взаимные переплетения, во временной взаимосвязи, ни один миг не угас, вся прежняя скука, каждый вопрос, все приступы страха и озноба появляются снова. Это не только разговоры, которые они еще раз проигрывают, тела их тоже помолодели, помолодели их нервы, сердечные фибры, они играют самих себя с самого начала, словно по памяти, счастье двойника; все их силы, дела и мысли появляются в первоначальном составе, точное выражение стадий, которые они однажды прошли. Все прошлое в один миг оказывается на поверхности. Не для того, чтобы породить самого себя, любовь к собственным демонам освобождает театр. Чтобы выгнать их из их укрытий, бередят они свои душевные раны и истекают кровью вовне» (83). « Выгнать собственных демонов из их укрытий» стало смыслом психодрамы как психотерапевтического метода. Мореновские работы венского периода уже в какой-то мере являлись поэтическим отображением его первого театрально-терапевтического опыта. Так, в импровизационной игре одной юной актрисы ему довелось убедиться в целительном воздействии, которое такая игра оказала на ее неблагополучный брак. Освободившись от традиционной для себя роли героини и привычного благонравного поведения, она в импровизационной игре в роли гулящей женщины совершенно случайно довела себя до состояния катарсиса своей подавленной агрессии, направленной против собственного мужа. После этого взрыва на сцене ее брак был для нее уже не таким мучительным, как прежде. В 1925 году Морено эмигрировал в Соединенные Штаты. Непосредственным поводом для этого стало сообщение в «New York Times» от 3 августа 1925 года об изобретении им аппарата, предшественника современного магнитофона. Приехав в Нью-Йорк, Морено продал свой патент и открыл в Биконе, штат Нью-Йорк, частный психиатрический санаторий. Пристройкой к этой больнице является терапевтический театр. Он состоит из сооруженной по проекту Морено круглой трехъярусной сцены, балкона, выступающего над нею, и зрительного зала. На этой сцене любой пациент имеет возможность насладиться царским суверенитетом играющего ребенка, суверенитетом «изгонять собственных демонов из их укрытий», экстериоризировать и проигрывать интрапсихический конфликт. «Играть — означает освобождаться от препятствии, чинимых действительностью, стоять над вещами, распоряжаться ими по своему усмотрению, царствовать, быть господином, быть свободным» (62). На этой сцене за долгие годы работы со своими пациентами Морено создал из венских предшественников — ролевой игры, театра импровизации и рождественского, или мистериального, театра — психодраму и превратил ее в дифференцированный психотерапевтический метод, состоящий из нескольких сотен частных техник. Если даже на психодраматической сцене пациенты и не находятся в своей естественной среде — in situ, — тем не менее они имеют возможность воспроизводить и варьировать условия своей жизни hie et nunc. Однако видеть в психодраме только лишь метод, направленный на исцеление «человеческого — слишком человеческого», — это противоречило бы философской глубине Морено. Уже в Вене Играть означало для Морено Быть, а Быть означало Играть. Благодаря своему поэтическому восприятию бытия как космической игры Создателя, как бытия с самим собою, Морено как поэт и мыслитель стоит в ряду тех философов, начиная с Древнего Египта и Древней Греции и заканчивая новым временем, чьи мысли вращаются вокруг Deus ludens \Бог играющий (лат.). — Прим. ред.\. Плотин, один из них, говорит: «Оно создает жизнь мироздания во всем богатстве его вещей, и, живя, оно создает пестрое многообразие. Оно не останавливается ни на миг, непрерывно создавая прекрасные, удивительные по форме живые игрушки» (108). Прокл же в своем комментарии к платоновскому «Тимею» вместе с другими считает, что «скульптор мира, сотворяя космос, играет в игру» (111). В венский период своей жизни наряду с созидательной игрой ребенка Морено настолько был увлечен мироформирующей игрой Создателя, что в своих стихах «предоставляет мировому Творцу слово». С экспрессивностью гимна от первого лица изображается сотворение мира: ^ Я шел по ним танцуя. И ясен был мой ум от грез и звуков. По радости отца я сразу же узнал неисчислимых ангелов моих и сыновей. Всем им я подал руку и сказал, откуда я их знаю, Я знал уже, как правильно назвать все клетки в моем теле, Из которых все, великое иль малое, взошло и расцвело. Я шел по раю людей, Из сердца моего выжженных и истолченных, По раю собак и волков, Из клыков моих освобожденных, По раю ласточек и жаворонков, Из слюны моей вознесшихся в эфир, По раю камней, гор небесных... (79). Эти строки являются отрывком из стихотворения, в котором Морено, выйдя за рамки философских рассуждений и мифологических предчувствий, устремляется в центр теологии танцующего Deus ludens (7) \Ср. текст из книги Притчей (8: 27 — 31). Здесь божественная играющая мудрость (Chokma) также от первого лица говорит: ^ Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны, Когда утверждал вверху облака, Когда укреплял источники бездны, Когда давал морю устав, чтобы воды не переступали пределов его, Когда полагал основания земли: Тогда я была при Нем художницею И была радостию всякий день, Веселясь пред лицея Его во все время, Веселясь на земном кругу Его, И радость моя была с сынами человеческими (7). — Прим. авт.\ Совершив творение — столь же серьезно и легко, как во всякой игре, — Создатель чувствует себя удовлетворенным. Возникшее из Божьей мудрости и Божьего тела, оно, несмотря на свою сказочную красоту и несмотря на всю мудрость, все же несовершенно. Оно содержит боль и смерть. Но боль и смерть создают предпосылку для возникновения нового измерения творения, любовь. Морено продолжает цитировавшиеся выше стихи описанием этого высшего творческого акта: Когда ж услышал я о слезах ангелов и муках человека, почувствовал голод волков и паденье жемчужин, пронзил меня озноб. Увидев, как страдает и увядает ствол с раскинутою кроной, Смотри же, в упадке полном сил моих, Я сердцем ощутил, как почка набухает, Безграничное новое чувство, последнее мое и высшее творение: Выше рая и света, Выше молитвы и боли, Выше добра и спасения, Безмолвный, возвышенный образ. Его назвал я любовью. Любовью отца к сыну, Любовью матери к ребенку, Любовью ребенка к ребенку, к моей самой дальней ветке, ко всему, что страдает и подневольно, ко всему, что смеется и веселит, ко всему, что цветет и жаждет совершенного моего поцелуя (79). Центральная роль, которая, согласно этому видению, принадлежит в космическом явлении любви и сочувствию, придается им и в психодрамотерапии. Морено рассматривает их как экзистенциальную основу своего творчества. Примером для него была открытость и простота великих основателей религий, пророков и святых, действовавших и исцелявших всей своей личностью (96). Значение их жизни для искусства драмы произвело на него огромное впечатление. Плотью и кровью они олицетворяли собой великие роли. Дом, улица, деревня и город были их сценой. Они осознали требования момента, непосредственного разрешения неотложных проблем. В своих ролях они вели себя спонтанно, не по инструкции и не по шпаргалке. Они действовали и устанавливали контакты, сознавая космическую общность своих судеб с природой и человеком. Это космическое, или интегративное, сознание иное по сравнению с расширенным благодаря информации дискурсивным сознанием. Обладая дискурсивным сознанием, человек противопоставляет себя миру. Оно дистанцирует, анализирует, интерпретирует. Дискурсивное сознание отличается от древних форм смутного и нечеткого партиципирующего сознания (68), равно как и от интегративного сознания, которое является трансцендентным по отношению к дискурсивному сознанию и которое не столько упорядочивает и анализирует, сколько приобщает к миру и синтезирует. Различным формам сознания соответствуют различные формы бытия и общения, в том числе и в сфере психотерапии. Людвиг Бинсвангер описывает их следующими словами: «Когда свойства в дискурсивной трактовке, или интерпретации, истолковываются как «психологические» процессы, то «Как», которым они теперь объясняются, по-прежнему все же «оттесняется» на соразмерный уровень данного, «Как» по-прежнему опускается до уровня «структуры» того, что «можно только узреть», составляющего характерную особенность данного. (Видят ли «данное» и в самом деле или же только истолковывают или выводят, как это часто бывает в психоанализе, — от этого сам факт ничуть не меняется.) Имеющийся человеческий тип как совокупность наличных свойств теперь лишь абстрактно расширяется и углубляется до психологической структурной связи (Дильтей), «душевного аппарата» (Фрейд), взаимосвязи актов или функций, процесса психологического явления, места действия и арены борьбы душевных событий или конфликтов, соотношения состояний и функций различных слоев, короче говоря, до «психики»! Хотя тип и психика могут «спокойно созерцаться», на них можно спокойно сосредоточиться, но их нельзя ни любить, ни «по-человечески» с ними обходиться или соприкасаться. Практикой дискурсивного заключения в психологическом познании является психологический эксперимент — как нацеленный на «познание людей» эксперимент с типом или психикой в повседневной жизни, так и преследующий чисто научные цели эксперимент в психологической лаборатории» (9). Практикой интегративного сознания является встреча, экзистенциальное, или психодраматическое, соприкосновение. Страдающий человек не овеществляется. В психодраме терапевт и группа являются свидетелями того, как складывается судьба пациента, но не остаются посторонними, дискурсивно оценивающими наблюдателями за клиентом, его поведением и его состоянием. Пропасть между субъектом и объектом, которую Людвиг Бинсвангер назвал «раком психологии» (10), в психодраме преодолена. Совместное исполнение судьбы в игре обусловливает часто встречающееся и бросающееся в глаза тесное единство членов психодраматической группы. Благодаря игре они тем не менее остаются свободными и способны правильно оценить положение вещей. Игра, как мы видели, относится к категории Быть, но не к категории Иметь (76, 72, 126). Вовлекаясь в игру и настраиваясь на бытие другого человека, мы достигаем тем самым релевантной его сущности «объективности», приходим к пониманию бытия, которое Людвиг Бинсвангер называет собственно предметом психологии: «Предметом психологии является игра бытия с самим собою, поскольку оно познается в «объективности» любви» (9). |
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Похожие:
База данных защищена авторским правом ©MedZnate 2000-2016
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям