Развитие детской аналитической психологии в украине: теоретические и практические аспекты
|
|
Скачать 1.39 Mb.
|
|
Вернемся к клиническому случаю Этапы и перспективы работы Ключевые слова Ход психотерапевтической работы История развития. Обсуждение результатов |
|
Клинический случай: «Украденное детство» «Сны сейчас не снятся. Праздник новый год как праздник. В чудеса не верю. Фантазировать не умею. Буду продавцом одежды. Встаю рано 6-00. Ложусь поздно в 23-00 иногда и позже»… …таким открылся для меня внутренний мир 9-ти летнего пациента, находящегося третий год в анализе, перенесшего психологическую травму. В своей статье буду опираться на этот клинический случай и на книгу Дональда Калшеда «Внутренний мир травмы», которая отражает особенности подхода аналитической психологии в работе с травмой. Психологическая травма – это острое разрушительное переживание, которое вызывает непереносимые душевные страдания или тревогу ребёнка. Калшед использует слово "травма" для обозначения всякого переживания, которое вызывает непереносимые душевные страдания или тревогу у ребенка. Переживание является "непереносимым" в том случае, когда обычных защитных мер психики, которые Фрейд обозначил как "защитный экран от стимулов", оказывается недостаточно. Травма в таком понимании - это и острое разрушительное переживание детского абьюза, о котором так часто упоминается в современной литературе. Отличительной чертой такой травмы является переживание невыразимого ужаса перед угрозой растворения "объединяющего Я" - то, что Хайнц Кохут (1977: 104) назвал "тревогой дезинтеграции".[1] К.Юнг (1928) рассматривал травму как травматический комплекс, цитирую: « Травматический опыт вызывает диссоциацию психического. Сам комплекс оказывается вне волевого контроля и по этой причине обладает качеством психической автономии. Собственно, такая автономия заключается во власти комплекса проявлять себя не зависимо от воли индивидуума и даже противоположно его сознательным тенденциям: утверждать себя тираническим образом над сознательным разумом. Взрыв аффекта – это полное вторжение парциальной личности, которая обрушивается на индивидуума подобна врагу или дикому животному…» ^ Мать с сыном, обратилась за психологической помощью, с проблемой сексуального насилия в семье. На момент обращения, ребёнку было 6 лет и 4 мес., мать собирала документы в милицию. Ребенка обследовала судмедкомиссия , в заключении отмечалось продолжительная пенисно-ональная пенитрация с изменениями слизистой прямой кишки. Из анамнеза: на данный момент семья находится в разводе (родители развелись за месяц до обнаружения инцидента). До этого ребёнок говорил маме: «Пусть папа уходит». Мама отмечала, что находила у сына синяки и кровоподтёки на теле, но на это не обращала внимание. После развода мать разрешала приходить отцу на выходные дни к ребёнку, оставляя их одних. Однажды, вернувшись с работы, она обнаруживает нижнее бельё своего ребёнка в крови. Этот факт послужил поводом к обращению в милицию. Родители пациента находились в чрезмерно взаимозависимых и взаимонеудовлетворяющих отношениях. Отец любил выпить, изменял, проявлял жестокость и агрессию к жене, как в период беременности, так и после рождения сына. Отец долгое время ( до года ) не подходил к коляске своего ребенка, был безучастен и холоден в отношениях. Он целыми днями задерживался на работе и приходил выпившим. Мать до 2.5 лет воспитывала сына одна, а к трём годам вышла на работу, оставив сына на мужа и дедушку (своего отца). Мать работала без выходных, с командировками. Надо отметить, что труд её был малопродуктивным. В этот период отец начинал уделять сыну много внимания, брать с собой. В тот момент у отца появляется друг, ребенок которого был одного возраста с моим пациентом. Друзья много времени проводили со своими сыновьями. После таких совместных прогулок, мой пациент мог приходить с царапинами и с синяками. На вопросы матери: « Что случилось? Отвечал: «Ничего, упал, подрался…». В этом возрасте мать вспоминает, что у сына была клиническая смерть. Жалобы матери на состояние сына: вспышки агрессии, повышенная раздражительность, расстройство сна, ночные истерики, разговоры во сне, страхи, регресс в развитии, заикание. Мама сообщает, что Денис стал просить, чтобы ему мать пела на ночь колыбельные песни. Из наблюдений: на момент обследования отмечался регресс в развитии, манипулятивные игры с машинками (что характерно для детей трехлетнего возраста), замкнутость, нежелание идти на контакт, подозрительность. Мама беспокоилась о том, что сын должен идти в первый класс. Несколько слов о психодинамическом развитии. Ребенок родился с асфиксией, до 7 мес. наблюдалось отставание в развитии, первые шаги в 10 м., молчал до 3,5 лет (были проблемы с речью, обращались к логопеду). В семейной истории заметно как Денис неоднократно подвергался травматизации: неблагоприятная обстановка в семье, физическое насилие со стороны отца к матери; пьянство, садомазахистические отыгрывания, где нет места ребенку. Для ребенка в этом периоде не было как отца, так и матери. Мать находилась рядом с ребенком и в тоже время была погружена в состояние депрессии. По мнению Андре Грина, мать, находящаяся в депрессии - мертвая мать. Что же может стать причиной, погружающей мать в депрессию? А. Грин выделяет следующие жизненные стрессовые ситуации: обман мужа, смерть родителей, прерывание беременности, выкидыш. Эти моменты, запускающие депрессию женщины, могут передаваться из поколения в поколение - от матери к дочери. Для описания этих случаев Грин использует термин "трансгенерационная передача". Ребенок не знает, что заботит мать. Эмоционально отвергающая ребенка мать не может понять его и, соответственно, дать то, что ему нужно. Сложившаяся ситуация приводит к серьезным изменениям в психике ребенка, который не знает, что же на самом деле происходит. Именно в этот момент ребенок теряет всякое значение отношений с матерью, что впоследствии, в течение жизни, найдет отражение в обесценивании и потере отношений с другими людьми. Можно резюмировать, что чувство, которое устанавливается у ребенка в самых ранних отношениях с его матерью, является базовым, на основании которого и складывается его дальнейшее взаимодействие с другими людьми. Приходя в терапию, пациенты с такими трудностями психического функционирования не могут понять, как аналитик может помочь им в их тяжелой жизненной ситуации. Ими, как правило, владеет сильный страх формирования отношений. По этой причине они с трудом устанавливают перенос, и, если это все же происходит, то проецируют на психотерапевта образ своей депрессивной матери. Пациенты видят терапию как "мертвые отношения" и в соответствии с этими переносными условиями испытывают в анализе чувства, что происходящее в терапии есть только добавочное страдание к уже имеющемся у них. У таких пациентов, по мнению А.Грина образуется «черная дыра» - эмоциональная пустота, яма, такое состояние сопровождается интенсивными переживаниями тревоги. Такая вышеописанная нами "дыра" в психике индивидуума является следствием наблюдаемого деструктивного материнского отношения к ребенку. Ребенок теряет свою мать, но не реальную, а воображаемую, и у него к матери на этом этапе не возникает ненависти, вместо нее есть только рана и боль, как реакция на душевную травму. С утратой символического объекта, осуществляющего первичный уход, теряется либидонозно-сексуальный катексис, не происходит либидонозного вложения в объект. В этот момент ребенок погружается в депрессию и перестает развиваться. Это может выражаться в сильном замедлении физического развития, особенно сказываясь на росте ребенка. Эти дети часто имеют недостаточный для них рост и вес. Такой процесс либидонозного изымания объекта матери из "головы" ребенка А.Грин называет декатексисом или психическим убийством матери ребенка.[6] Если рассматривать случаи инцеста между родителем и ребёнком, обычно характерно то, что один или оба родителя испытывают недостаток понимания и заботы со стороны партнёра, результатом чего становится одностороннее или взаимное отдаление и недостаток тепла, любовного взаимодействия. Ребёнок, неизбежно чувствует отсутствие заботы, особенно со стороны того родителя, который более подавлен, замкнут или безразличен. Другой родитель и ребёнок, равным образом обделённые и нуждающиеся, обращаются друг к другу в поисках любви и нежности, которые легко физически сексуализируются. Родитель использует в своих интересах либидонозную привязанность ребёнка. Тем самым совершая предательство по отношению к ребенку, используя его доверие, злоупотребляя тем удовольствием, которые дети обычно получают от стимуляции эрогенных зон. Таким образом, Денис теряет и свою мать, но не реальную, а вооброжаемую и своего реального отца. С утратой символического объекта осуществляющего первичный уход теряется либидонозно-сексуальный катексис, не происходит либидонозного вложения в объект. По А. Грину, "катексис" - это то, что делает жизнь человека плохой или хорошей, но обязательно имеющей значение. Важным моментом является также утверждение А. Грина, что человек открывает катексис только тогда, когда ощущает, что теряет его. Эта потеря катексиса, которая играет ключевую роль в формировании феномена "мертвой матери", происходит приблизительно на 8-9 месяце первого года жизни ребенка, когда формируется привязанность к матери. В этот же момент ребенок начинает узнавать фигуру отца, как третье лицо, участвующее в его отношениях с матерью. Но сам "комплекс или синдром "мертвой матери"", по мнению А. Грина, проявится значительно позже, уже в Эдиповой ситуации. В этот момент среди прочих психодинамических факторов отмечается присутствие сильного желания матери в Эдиповой констелляции. Но это желание, по мнению А. Грина, не включает в себя мать, оно имеет вложенный неизвестный объект тяжелой утраты. В этот момент у ребенка может наблюдаться компенсаторная преждевременная привязанность к отцу. Есть еще один аспект феноменологии "мертвой матери", указанный А. Монделлом, который обязательно нужно здесь рассмотреть. Он имеет отношение к обработке аффектов. Всеми признано, что нарушение в ранних отношениях между матерью и ребенком вносит свой вклад в относительную неспособность ребенка регулировать свои аффективные реакции. Это положение базируется на том, что младенческие гомеостатические процессы регулируются совместно и ребенком и матерью. Это нарушение в регулировании аффектов может нарастать из-за асинхронности в детско-материнских отношениях, так как в соответствии с теорией Биона мать является контейнером и инициатором первоначальной детской тревоги. Наблюдаемый у ребенка страх переживания интенсивных чувств убеждает нас в том, что его аффекты, в действительности, неконтролируемы. Если мать эмоционально недоступна для ребенка, она также дистанцирована от себя самой и от своего тела и эта диссоциация между душой и телом транслируется ребенку. Таким образом, мать доказывает свою неспособность содействовать ребенку в его переживании аффективного опыта. В этих условиях самость ребенка будет затоплена или перевернута вверх ногами.[6] Вернемся к истории ребенка. Для пациента обследование в судмедэкспертизе и дача показаний в милиции послужило повторной травматизацией (ретравматизацией). В тот момент ребенок нуждался в защите и помощи, когда рассказывал в милиции о том, как отец пугал его своим «фоксом», «лисом». Вследствии ретравматизации у ребенка появились страхи и не желание рисовать. Денис стал выживать и перестал жить творчески, его креативность оказалась блокирована. Психотерапия Психотерапия пациентов, перенесших раннюю травму осложняется мощным сопротивлением системы самосохранения. В рамках психоаналитического подхода эти защиты обозначаются как «примитивные» или «диссоциативные». Расщепление (splitting), проективная идентификация, идеализация и обесценивание, трансовые состояния, переключение между множественными центрами идентичности, деперсонализация, психическое оцепенение (намбинг- nambing). Несмотря на то, что эти защиты являются препятствием в психотерапии и к адаптации в дальнейшей жизни пациента, Калшед, отмечает их жизнеохранную мудрость и архетипическую природу и значение. В своих исследованиях Калшед приходит к следующему волнующему выводу: « Травмированная психика продолжает травмировать сама себя; люди, перенесшие психическую травму, постоянно обнаруживают себя в жизненных ситуациях, в которых они подвергаются повторной травматизации ». Травма расщепляет психику, происходит фрагментация сознания, образуются разные куски (Юнг называл отщепленными частями психики или комплексами) которые организуют себя в соответствии с определёнными архетипическими паттернами – диадами. Наиболее типичной картиной является: регрессия одной части Эго к инфантильному периоду и одновременно прогрессия другой части Эго (ложное Я). Регрессивная часть личности обычно представлена в сновидениях в образах уязвимых, юных, невинных созданий – ребёнка или животного, которые, как правило, прячутся или испытывают стыд. Порой эта часть бывает представлена в образе домашнего животного: котёнка, щенка или птицы ( Денис с началом терапии просит маму, чтобы ему купили щенка, называет его Ангелом – и мама покупает). В то же время как прогрессировавшая часть личности представлена в сновидениях образами могущественных благодетелей или злобных существ, которые защищают или преследуют.[1] Что же расщепляет психику? Именно тревога, основанная на бессознательной фантазии, расщепляет психику, которую согласно Биону, депрессивная мать не может контейнировать. Интересно мнение Юнга: «Много людей пережили детьми или взрослыми травмы без того, чтобы из последних образовался невроз, в то время как у других развивается невроз… Этот вначале несколько смущающий результат сводит на нет этиологическое значение ранней сексуальной травмы, потому что, как из этого следует, совершенно безразлично, была ли травма в действительности или её не было. Опыт учит нас, что фантазии могут воздействовать также травматически, как и произошедшие в действительности травмы» [1] Опыт работы со взрослыми пациентами подтверждает, что фантазии которые существовали у них в детстве, столь травматичны, как и произошедший в действительности абьюз. Юнгианский анализ даёт нам возможность понять каково интрапсихическое влияние этой травмы и найти способ лечения инцестуозной раны. Юнгианский анализ делает акцент на исследовании диадных отношений мать-дитя в раннем периоде развития. При лечении пациентов, родители которых, не смогли должным образом выполнить свою родительскую функцию, аналитику сложно и трудно обеспечить защиту, создать доверительную обстановку, необходимую для развития терапевтического альянса и позитивного переноса. Терапевтические отношения, скорее, напоминают отношения злоумышленника и потенциального защитника или преследователя и жертвы. Натан Шварц-Салант описывает такую пару как садомазохистическую диаду. Фокусируя своё внимание на области переноса-контрпереноса.[1] Целью психотерапии жертв психической травмы является достижение того места, где реальность не отрицается и продуктивная фантазия (воображение) сохраняет свою жизненность. Когда жертва отказывается от идентификации с отцом как агрессором. Когда пациент перестаёт быть охваченным испугом, оцепенением, чувством вины, брошенности, гнева, а на смену этим чувствам приходит горевание об утрате родителей: отца и матери, не сумевшей защитить его. В случае с моим пациентом восстановление когнитивной сферы оказалось первичным. Через год Денис пошел в первый класс. Ему удалось пройти социализацию, он дружит в классе с одноклассниками, есть близкий друг, которого он защищает, и хотя в классе находятся мальчишки, которые время от времени поколачивают его, Денису удаётся держать отпор. Он начал посещать секцию единоборств. У Дениса появилась первая любовь. Учится он хорошо, особенно преуспевает по математике (12 балов), английский (9 баллов), украинский язык (7 баллов). Читает 120 слов в минуту при методисте, а с учителем 78 слов. В школе уроков рисования нет – заменили математикой, что не могло не радовать Дениса. Сам делает домашние задания, сказки не любит, любит приключения, рассказы. Денис завел дневник, в котором ведет свои личные записи. Травма – это расщепление разума, тела и духа. Калшед задаёт вопрос – «Куда уходит дух?» И отвечает: «Живительное начало психической жизни или то, что мы называем духом, уходит, когда разум и тело разделены. Дух инкапсулируется в неких «соматических» бессознательных состояниях».[1] Тело живёт своей жизнью – в состоянии телесного оцепенения – nambing, иммобилизации, обезболивания. И хотя Питер ходит на единоборства, он пока не отличается хорошей координацией и умением владеть своим телом. Изучение мира природы и мифологии позволяет нам понять решающую роль биологии и инстинктов в формировании и разрешении травмы. Мы представляем собой живой, дышащий, пульсирующий, саморегулирующийся разумный организм, а не просто сложные химические соединения. Нам необходимо идентифицироваться со своими животными корнями .[3] Проследите ваши собственные реакции подобно тому, как вы следите за бегущим со скоростью 70 миль в час гепардом, настигающим свою жертву. Вы можете заметить, что антилопа падает замертво за миг до того рокового момента, когда гепард прыгает на нее. Это выглядит так, будто животное обречено на преждевременную гибель. Это физиология, а не патология. Упавшая антилопа не мертва. Хотя «снаружи» она кажется слабой и неподвижной, «изнутри» ее нервная система в результате погони по-прежнему активирована. Хотя антилопа еле дышит, ее сердце бешено сокращается. Мозг и тело продолжают получать те же самые вещества (адреналин и кортизол), которые помогали при попытке бегства. Возможно, антилопа не будет съедена сразу. Самка гепарда может утащить свою неподвижную (почти мертвую) жертву в кусты и отправиться на поиски своих детенышей, которые прячутся где-то на безопасном расстоянии. Тем самым, появляется маленькая надежда на спасение. Временно «замороженная» антилопа имеет шанс выйти из состояния шока, сможет дрожать и трястись, чтобы разрядить большую часть энергии, удерживаемую ее нервной системой, а затем, как ни в чем, ни бывало, побежать в поисках стада. Другая функция состояния оцепенения (или иммобилизации) – обезболивание. Если антилопа будет убита, она не почувствует боли. Поскольку мы в известной степени являемся животными, травма – это жизненный факт. Однако, в той мере, в какой мы представляем собой социальных животных, она не должна быть приговором жизни. Можно учиться на опыте животных, и вместо того, чтобы отбрасывать свои инстинкты, мы можем опираться на них. Поскольку травма «заперта» в теле, в теле же нужно искать к ней доступ и путь к исцелению. В условиях настоящей поддержки тело будет разряжать блокированную энергию, подобно течению потока, несущемуся в море.[3] Слова используются в качестве сопереживающего отражения, а не для объяснения. Не надо помогать ребенку «избавляться от его архетипических защит», мы можем лишь сострадающе быть присутствующими по отношению к нему. В аналитическом сеттинге при работе с травмой аналитик будет ощущать следующие контрпереносные чувства: состояние оцепенения, замороженности, брошенности, недоверия, поглощения, гнева, которые постепенно сменяются на телесные симптомы: тремор, покалывание в теле, учащённое сердцебиение, потоотделение, ощущение нехватки дыхания, удушье или боли в груди, тошнота, боли в животе, головокружение, страх потери контроля или страх сойти с ума. Это может свидетельствовать нам о том, что пациент выходит из состояния психического оцепенения (иммобилизация). Юнг однажды сказал, что простое отреагирование травмы не представляет собой исцеляющего фактора: «Переживание должно быть воспроизведено в присутствии врача…» (Юнг, 1928). По-видимому, присутствие свидетеля переживания необходимо для констелляции той самой «инаковости», которая вводит в действие психику в качестве «третьего» фактора.[1] Для того чтобы лучше понять глубину мысли Юнга, давайте обратимся к древнегреческому мифу о медузе Горгоне. Этот миф отражает сущность травмы и описывает её трансформацию. Мифология дает нам урок того мужества, с которым нужно встречать опасность. Мифы напоминают нам о наших глубочайших чаяниях и открывают скрытые в нас силы и ресурсы. Они являются картой нашей истинной природы, путями, которые связывают нас друг с другом, с природой, с космосом. Древнегреческий миф о Медузе Горгоне отражает сущность травмы. Как повествует греческий миф, тот, кто посмотрел Медузе прямо в глаза, в тот же миг обращался в камень… и моментально застывал. Перед тем как встретиться лицом к лицу со змееволосым демоном, Персей обратился за советом к Афине. Ее совет был прост: ни при каких условиях не смотреть на Горгону прямо. Послушав мудрый совет, Персей использовал свой щит как зеркало, в котором отразилась Медуза, и он смог отрубить ей голову, не превратившись в камень. Если вы хотите исцелить травму, необходимо знать, что с ней нельзя бороться напрямую. Это может стать тяжелым уроком. Если мы делаем ошибку, прямо конфронтируя с травмой, Травма делает с нами то, что делает Медуза. Согласно своей природе, она превращает нас в камень, чем больше мы стараемся преодолеть травму, тем больше она затягивает нас. Но вот что говорит миф далее. Из раны Медузы появились два существа: Пегас, крылатый конь, и Хрисар, воин с золотым мечом. Конь является символом тела и инстинктивного знания; крылья символизируют трансформацию. Золотой меч означает проникающую истину и чистоту. Все это вместе представляет собой аспекты тех архетипических качеств и ресурсов, которые человек должен мобилизовать для исцеления от встречи с Медузой, называемую травмой. По другой версии мифа, Персей собирает капли крови Медузы в два пузырька. Один пузырек обладает способностью убивать, а другой – возвращать умершего к жизни. Здесь нам открывается двойственная природа травмы: сначала проявляется ее разрушительная способность отнимать у жертвы способность жить и радоваться жизни. Другая сторона – парадокс травмы – ее способность трансформировать и воскрешать. Будет ли травма жестокой и карающей Горгоной, или же станет средством, позволяющим взлететь к вершинам трансформации и совершенства, зависит от того, как мы к ней подходим. Медуза есть травма. Страх превращает нас в камень. Травма - это то, что объединяет всех нас, ибо каждый когда-либо в своей жизни сталкивался с ней. Как и кровь из раны Медузы, травма - это дар. Из беды, какой мы ее себе представляем, травма может стать тем, чем она действительно является – природным механизмом личностной, социальной и глобальной трансформации. Литература 1. Калшед Д., Внутренний мир травмы: архетипические защиты личностного духа: пер. с анг. – М.: Академический Проект, 2007. 2. Психоаналитические термины и понятия: Словарь/ Под ред. Барнесса Э. Мура и Бернарда Д.Файна/ Пер. с англ. A.M. Боковикова, И.Б. Гришпуна, А.Фильца. М.: Независимая фирма "Класс", 2000. 3. Левин П., Фредерик Э. "Пробуждение тигра — исцеление травмы. Природная способность трансформировать экстремальные переживания" 4. Фрейд А., Теория и практика детского психоанализа./Пер с англ. и нем./ М: ООО Апрель Пресс, ЗАО Изд-во ЭКСМО-Пресс, 1999. 5. Энциклопедия глубинной психологии Том 1. Зигмунд Фрейд: жизнь, работа, наследие./ Пер. с нем. / Общ. ред. A.M. Боковикова. М.: ЗАО МГ Менеджмент, 1998. 6. The Dead Mother: The Work Of Andre Green, edited by Gregorio Kohon, published in association with the institute of psycho- analysis. London: Routledge, 2000. ^ С «РАННЕЙ» ПРОБЛЕМАТИКОЙ В ДЕТСКОЙ ПСИХОТЕРАПИИ Худякова Н.Ю., Худякова Наталия Юрьевна семейный психолог, канд. психол. наук, доцент кафедры практической психологии и психотерапии НПУ имени М.П.Драгоманова В статье на основе клинического материала представлены этапы работы с ребенком с ранней проблематикой. Представлены и теоретически обоснованы основные этапы психотерапии, описано их содержание, проделан генетический анализ, описаны основные методы работы. ^ : «ранняя» проблематика, негативный материнский объект, этапы психотерапевтической работы, контейнирование, эмпатическое отзеркаливание, разумные ограничения. В статье представляется осмысление опыта психотерапевтической работы с детьми, проблемы которых коренятся в особенностях психического развития на самых ранних этапах: в младенчестве и раннем детстве. Обычно эта проблематика называется «ранней». На первый взгляд, проблемы этих детей крайне разнообразны. Среди основных можно назвать трудности адаптации в детской среде, недостаточность мотивации, отсутствие интересов, трудности обучения, воровство, агрессивное поведение со сверстниками, учителями, родственниками, аутоагрессивное поведение, соматические симптомы. Как разнообразны и социальные условия их жизни. Эти дети как из полных, так и из неполных семей, имеют братьев и сестер или не имеют их, их семьи имеют разный уровень мате6риального достатка. Вместе с тем, есть нечто общее в предъявляемых родителями жалобах, в результатах психодиагностики, в ходе психотерапевтической работы. При изучении историй развития этих детей оказывается, что по той или иной причине каждый из этих детей не смог приобрести в своем младенчестве устойчивый опыт контейнирования «достаточно хорошей матерью» [3]. Также на более поздних этапах эти дети не имели опыта умеренной твердости со стороны отца. Такие особенности развития привели к выраженным трудностям в эмоциональной жизни и социальной адаптации таких детей. Отметим, что аналитическая работа времен З. Фрейда была направлена, преимущественно, на решение проблемам пациентов, обусловленных неадекватным разрешением эдипового комплекса [8]. В последнее время психотерапевтами и психоаналитиками отмечается, что все у большего числа пациентов основные трудности связаны с проблемами прохождения клиентом ранних стадий развития, то есть презентуют психотическую и пограничную личностную организация. Также, в настоящее время фокус исследований все больше смещается на особенности психической жизни ребенка раннего возраста и возможности психоаналитической и психотерапевтической работы с пациентами психотического и пограничного уровня организации [4; 5; 6; 7]. Вместе с тем, лишь малое число работ посвящено исследованию аспектов психотерапевтической помощи детям с «ранней» проблематикой [1]. Таким образом, проблема особенностей психотерапевтической работы с детьми, имеющими трудности развития на доэдиповых этапх, является актуальной. В статье на основе клинического материала представляется теоретическое понимание проблем такого ребенка и описывается процесс психотерапии. ^ Знакомство. За помощью обратилась Валентина, мать 11-летнего Алеши (все имена изменены). Это была молодая, интересная женщина, которая выглядела напуганной, обескураженной и еле сдерживала слезы. На встречу она пришла вместе с сыном. Мальчик был высокий и тонкий, с очень прямой осанкой. Он имел отсутствующий и понурый вид, избегал контакта глаз, движения его были крайне скованы. Казалось, у него вовсе не было рук. В беседе мама сообщила, что Алешу и его одноклассников в школе обвинили в воровстве. При разборе инцидента в кабинете у директора Алеша ничего не мог объяснить, факт воровства отрицал, и только твердил, что покончит с собой. То же самое он говорил и дома, при этом сильно плакал. В беседе со мной Алеша факт воровства отрицал, а покончить с собой действительно хотел «потому что уже не могу». Все это мальчик говорил сухо, как будто происходящее не имеет к нему прямого отношения. Алеша принес с собой несколько своих рисунков. Эти рисунки вызвали у меня ужас. Все они отличались тщательностью, детализацией, обилием однотипных или одинаковых персонажей. На одном из них была нарисована битва фантастических жителей двух царств. Я тщетно пыталась найти на этом рисунке безопасное место, но рисунок изображал скорее отсутствие возможности выжить. Второй сюжет был нарисован на двойном тетрадном листке в клеточку, шариковой ручкой. Это была схема компьютерной игры, действующими лицами которой были малюсенькие одинаковые схематично изображенные человечки. Их было около сотни, все они находились в лабиринте с множеством этажей, различных препятствий-опасностей, среди которых были: ядовитый невидимый газ, захлопывающиеся лифты, ядовитые кристаллы, острые зубья, взрывающиеся бомбы и прочее. Игра определенно, по мнению Алеши, должна закончиться гибелью и разрушением всего и всех. Мама сообщила, что такие рисунки являются типичными для Алеши, что он их рисует в изобилии, и на момент обращения рисование приняло характер навязчивости: мальчик даже ночью просыпался для рисования. Просыпался Алеша и от кошмарных сновидений. В одном из них один за другим в парке аттракционов погибали Алешины одноклассники. Сновидение Алеша рассказывал подробно, с ужасающими подробностями мучений детей, при этом оставался спокойным и отстраненным. Алешины рисунки Валентину пугали, как пугал и огорчал ее тот факт, что она «совсем не может понять сына», и «уже тоже не может так жить». Среди трудностей Алеши мама также называла рассеянность, неспособность поддерживать порядок. У него отсутствовал интерес к учебе, успеваемость была низкая, а учителей Алеша боялся. Друзей у Алеши не было, он ничем не увлекался. В свободное время он рисовал или конструировал. Мальчик был крайне зависим от матери: только с ней он мог кушать, готовиться к школе, убирать дома. Невротической симптоматики у Алеши не было, но при этом он мог играть с воображаемыми предметами, боялся звуков колокольчиков и того, что в окно может заглянуть убийца. Было принято решение провести диагностику с целью понимания Алешиных проблем, а позднее был заключен контракт на психотерапию. Валентине был рекомендован курс личной психотерапии. ^ В истории Алеши есть много фактов, свидетельствующих о разобщенности семьи, о неустойчивости эмоциональных связей между супругами и между поколениями. Валентина и отец Алеши жили по соседству. Мужа Валентина не любила, но согласилась выйти замуж по непонятной для нее самой причине. По ее словам, таким способом она хотела уйти из родительской семьи. Свою мать Валентина описала, как холодную и отстраненную. Отца – как более теплого, душевного человека, но редко бывающего дома ввиду занятости на военной службе. Но и в истории самого дедушки был факт раннего (в 13 лет) ухода из родительской семьи. Он сам поехал в далекий Ленинград, где поступил в Суворовское училище. Про отца Алеши и его родителей известно крайне мало. Алеша родился вскоре после свадьбы родителей. Валентина испытывала сложности с проявлением материнских чувств, считала более важным поддерживать чистоту и порядок, чем заботиться об эмоциональном благополучии ребенка. Практически с рождения Алеша был на искусственном вскармливании, и мать не всегда брала его на руки даже во время кормления. Валентина с сожалением вспоминала: «Я часто клала в кроватку бутылочку с молоком, а сама уходила гладить пеленки. Мне почему-то казалось, что именно так поступать правильно». В медицинской карточке Алеши есть записи, говорящие о том, что до 3-х месяцев его развитие соответствовало возрасту. А позднее он стал отставать в физическом, эмоциональном и речевом развитии. Когда Алеше было 3 года, родители Валентины переехали в Киев, и Валентина с сыном вскоре к ним. Мужа своего с этого времени она не видела, сначала поддерживала телефонную связь, а после прервала и ее. В результате родители Алеши развелись «по почте». Причину этих событий Валентина объяснить не может, как не может определить и своего отношения к мужу. На момент обращения Алеше об отце ничего не было известно. Спустя некоторое время после переезда Валентина снова вышла замуж. В ходе работы ее муж присутствовал на родительских встречах, выглядел зависимым, неспособным на теплые эмоциональные отношения человеком. Работе он не препятствовал, но понять ее смысл не мог. Домашняя жизнь и коммуникации в семье были в большей степени формальными, лишенными тепла: работа и школа по будням, выполнение домашних заданий по вечерам, ведение хозяйства по выходным. Свою воспитательную позицию Валентина оценивала, как излишне строгую. Она все время сомневалась, заслуживает ли сын определенные блага, и чаще отвечала на этот вопрос негативно. «Было какое-то существование», как говорила Валентина в ходе работы. Интерес представляет символическое изображение Алешей семьи в виде трех деревьев. Себя он изобразил в виде ивы, с большим дуплом в центре ствола, в котором живет сова. Мама на рисунке предстала в виде «пальмы, на которой не растет кокос». Папа (дедушка) был представлен «тропическим дубом, обвитым лианами». Отметим, что теоретическому осмыслению природы трудностей таких пациентов и построению принципов их лечения уделяли в своих трудах Х. Кохут [6], О. Кернберг [4], Х. Спотниц [7]. Кроме того, понимание душевных переживаний Алеши и истории их возникновения можно произвести через призму взглядов Мелани Кляйн [5; 9]. По всей видимости, Валентина не получила достаточный опыт эмпатического отзаркаливания матерью в раннем возрасте. При этом в некоторой степени ее недостаточность была компенсирована теплыми отношениями с отцом, сформировавшимися позднее. Это давало ей возможность до некоторой степени успешно вступать в отношения, учиться, работать. Ей были доступны переживания вины, сочувствия, страх потери объекта, характерные для депрессивной позиции. Но депрессивная тревога часто оказывалась для Валентины чрезмерной, и она защищалась от нее, используя защитные механизмы, характерные для параноидно-шизоидной позиции. Отношения со своим мужем Валентина выстраивала как диадические, повторяющие отношения с материнским объектом. При появлении в семье ребенка обнаружилась очевидность невозможности выстраивания триангуляторных отношений, и брак распался. При рождении Алеши Валентина вновь окунулась в свой неблагополучный ранний опыт, и вела себя холодно и отстраненно, не имея возможности контейнировать тревоги ребенка. Не имея достаточного опыта интроекции «хорошей матери», в психической структуре Алеши не сформировался стабильный «хороший объект», который служил бы основой стабильности Эго [5]. В противовес этому, «плохой объект» все время подтверждал свое существование [5]. Он принял характеристики тотальности, качества преследователя и мщения. Положение осложнялось тем, что у Алеши не было позитивного опыта общения с отцом. Отец, возможно, мог бы нести сообщение: «Жить можно даже таким образом, даже имея «плохую мать» внутри себя». Этим он смог бы предоставить возможность для идентификации с собой. Но такой возможности Алеша не получил. Эти факты обусловили крайнюю ненадежность психики ребенка. Основными защитными механизмами, которые использовал Алеша, были расщепление, проекция, интроекция, проективная идентификация. Спасением для Алеши стала возможность выносить переполнявший психику материал агрессивного содержания на бумагу, в виде навязчивого рисования. Таких способов было недостаточно не только для творчества, но и для адаптации ребенка. В психотерапию семью привел случай неудачной попытки мальчиком пополнить свой защитный репертуар способами пополнять дефициты, используемыми другими детьми. Очевидность провала и активизация внутреннего преследователя в ситуации обвинений директором школы обнаружили близость ребенка к идее смерти. И сын, и мать хотели внести изменения в свою жизнь и отношения. Психотерапевтическая работа длилась чуть более года, в режиме 1 встреча с ребенком в неделю и дополнительные родительские и совместные встречи,. В работе выделились несколько этапов. На начальном этапе работы, который можно назвать этапом агрессивного хаоса, Алеша приносил с собой много рисунков. Также рисунок мальчиком использовался, как способ коммуникации на встречах. Характерными темами для изображения были война, захват, разрушение, уничтожение. Рисунки имели схематический характер, на них могло быть до двухсот одинаковых деталей или персонажей. Герои рисованных историй погибали от отравляющего газа, «вонючего варева», опустошающих звуков, извергающихся вулканов, молний и грома. Уничтожать людей также могли различные огромные механизмы. Игры Алеша сопровождал звуками, больше похожими на шумы неживого мира, чем на человеческий голос. Вместе с тем, в этот период появились рисунки, открывающие более глубокий пласт психической жизни. На одном из них, перерисованном несколько раз, Алеша в углу нарисовал существо, похожее на человечка с большой головой. На шее у человечка висели две большие овальные «бусины», а в руке он держал кость с глазами и ртом. В центре была расположена схема из последовательно соединенных восьми островов. Все это напоминало маленького ребенка с признаками обеих полов, и схему его пищеварительного тракта. Другой рисунок отображал рассказ о «Планете Хало». «Корабль летит захватывать планету Хало. Хало сначала была планетой Земля. Но марсиане с расположенной рядом базы захватили ее, а их монстры наслали на Землю ядерный луч. Из-за этого планета сначала раскололась на две части, а потом – разлетелась на куски. А после превратилась в Хало. Хало – это кольцо. Внутренняя часть кольца - это Земля, а внешняя – космический мир. Это иное нужно отцепить». Также появились рисунки, носящие общекультурный, надличностный контекст: изображение глаза в треугольнике, пирамиды. В этот период Алеша также активно использовал песочницу. В песке он также, как на рисунках, располагал множество однотипных персонажей, в конце игры погибающих. Это были фигурки людей, роботов и механизмов. И никогда в песке не появлялись животные, дома, деревья или цветы. Персонажи игр всегда погибали от обнаруживающихся в конце игры опасностей (бомбы, яда). Как правило, в начале игры Алеша тщательно и долго расставлял игрушки в песочнице, а в конце наливал в песочницу воду и игрушки перемешивал с грязью. Как видно, на первом этапе психотерапевтической работы происходила активная проекция психического содержания. Алеша сообщал о наличии внутри хаоса, имеющего агрессивную направленность, и приводящего к гибели. При этом агрессия только во сне могла найти внешний объект, а в реальности направлялась на разрушение Эго. Обнаруживалась история о расщеплении и последующей фрагментации, и выход из ситуации в виде сохранения структуры, имеющей внутреннюю пустоту (планета «Хало»). Обнадеживающими в прогностическом смысле были рисунки, где обнаружились зачатки Эго или «хорошего объекта» («человечек и схема островов»). На этом этапе психотерапевтического процесса я использовала приемы активного слушания. Также я отражала действия Алеши, и почти не касалась эмоциональной стороны игр и рисунков. Чаще всего я испытывала ужас, бессилие и безнадежность. В каждой из песочных картин я тщетно пыталась найти смысл и подметить хоть какие-то признаки изменений. Мне кажется особо важным то, я не теряла надежду, искала смысл и ждала изменений. И хотя в конце каждой встречи меня постигало разочарование, я снова и снова надеялась. На этом этапе я не вводила никаких ограничений Алешиной деятельности, кроме оплаты и длительности встреч. Оплату Алеша чаще забывал, или приносил ненужные обломки предметов. На всех этапах психотерапии основной задачей было контейнирование и эмпатическое отзеркаливание. В лице психотерапевта пациент должен был обнаруживать объект, отличный от плохого. На первом этапе отзеркаливание происходило на уровне обнаружения Алешей своего физического тела (на уровне действий). На втором этапе психотерапии – этапе выделения негативного объекта - в рисунках и песочных работах Алеши стал все чаще появляться главный персонаж. Иногда это мог быть вождь племени, чаще - робот. Он был огромен по сравнению с остальными фигурками. Вначале этот персонаж мог действовать сообща с остальными, сражаясь с противником или опасностью отравления, затопления, съедения, взрыва. Тогда же, когда противник был побежден или обезврежен, игра заканчивалась все уничтожающим ядерным взрывом. Этот взрыв изображался в виде того, что песочница заливалась водой. На этом же этапе Алеша отыгрывал агрессию с помощью жестокого разрезания куклы, которая изображала безжалостную женщину. А после – изображал изголодавшуюся мумию, поедавшую человеческую плоть. На этом этапе, кроме отражений действий Алеши, я стала говорить о некоторых контрпереносных чувствах по поводу происходящего. На этом этапе мне было все тяжелее поддерживать надежду на лучшее, мне становилось все страшнее, а агрессия Алеши стала приобретать характер садистического удовольствия. Я переживала нарастающее бессилие. К этому времени изменилась обстановка в Алешиной семье. В его матери Валентине как будто что-то оттаяло. В одном из особо трогательных сообщений Валентины, которые она писала мне между встречами, говорилось, что после ссоры мать и сын сидели, обнявшись, и плакали. Окончание этого периода означалось тем, что Алеша стал наливать в песочницу все больше воды, заполняя ее до самых краев. Казалось, он торжествовал, имея безграничную власть и используя ее только для разрушения. Тогда я решила ввести ограничения и разрешила выливать в песочницу ограниченное количество воды. На втором этапе в психическом содержании из общего хаоса был выделен «негативный объект». Но борьба с ним неизменно приводила к уничтожению обеих сторон, поскольку «негативный объект» составлял основу психической жизни, являлся не отделимым от Эго. Эта борьба со временем обнаружила свою бесперспективность и способность к эскалации негативных переживаний. Здесь формой жизни, приносящей удовлетворение, стало «убийство плохого объекта». На этом этапе работа заключалась во введении в эмпатическое отзеркаливание контекста чувств, которые были отщеплены. Кроме того, были введены ограничения, способствующие проявлению агрессии в переносе. С этого момента начался третий этап работы, который уже можно назвать этапом формирования отношений. Ненависть Алеши и его страх стали проявляться в переносе. Алеша стал плеваться бумажками, бросаться глиной, смог говорить о своем недовольстве мной, грозился не уйти или не прийти в следующий раз. Позднее он с восторгом открыл возможность драться батаками. Тогда же появилась первая постройка, которая не была при мне уничтожена. Она была сделана на полу из деревянных кубиков. Со временем наряду с выражением агрессии Алеша смог переживать успех и грандиозность. Он стал показывать мне фокусы с водой и огнем. Также он выступал передо мной, как жонглер мячиками. Я же на этом этапе была восхищенным зрителем, что вполне соответствовало моим контрпереносным чувствам. Кроме того, в контрпереносе появилось чувство нежности. Удивительным для меня был момент, когда вдруг я оказалась включена в игру мячиками. Я переживала восторг от появившейся возможности играть вместе с Алешей так, как часто матери играют мячом со своими маленькими детьми. С этого времени мы часто возвращались к игре в мяч: мы жонглировали ими, бросали или катили мяч друг другу, играли в кегли. Песочницу Алеша больше не использовал. Единственный раз он вновь обратился к ней, и поставил в пустую песочницу могильный крест, сделанный из двух зубочисток. Изменилась и Алешина символическая оплата: на последние встречи он приносил листочки деревьев, веточки, цветы. Кульминацией этого этапа стал рисунок Алеши, который он рисовал фломастером на магнитной доске. При этом он необычно по-детски тоненьким и срывающимся голосом сопровождал рисунок рассказом. Это снова был план территории, часть которой была расположена под землей. Над поверхностью земли был изображен компас – ориентир. План был нарисован для меня, и в ходе рисования я двигалась от входа слева направо, в сторону выхода. В походе следовало обезопасить территорию от некоторых опасностей. В конце опасность представляла главная ядерная бомба. Эта бомба взорвалась, но теперь она была помещена в надежное хранилище, и ничто рядом не пострадало. Закончил свой рассказ Алеша, нарисовав меня снаружи у выхода. На следующей встрече Алеша играл в «Человечка-паучка», который выжил до конца встречи. На третьем этапе психотерапевтической работы Алеша получил возможность вновь пережить свой ранний опыт в отношениях, но получать более эмпатические отклики, чем обеспечивала его мать, и приобретать (я надеюсь) опыт лучшего контейнирования. В результате стал формироваться «хороший объект», который временами стал сменять «плохой». Этот этап можно было бы назвать этапом формирования отношений. Примечательно, что именно этот этап психотерапии была особенно тяжелой для Валентины, и в противовес наращиванию силы Эго сына, она становилась более замкнутой и холодной. В результате, она оказалась не заинтересованной в продолжении работы. В конце работы Алеша подарил мне комнатный цветок. Этот цветок до сих пор находится у меня - мне важно осуществлять заботу о нем. Примерно через месяц после этого рисунка мы с Алешей попрощались. Через шесть месяцев после окончания работы я разговаривала с Валентиной по телефону. В ходе разговора она сообщила, что Алеша хранит мои письма и фотографии. Валентина отметила, что отношения с сыном у нее стали более глубокие. Общение мамы и сына больше не было ограничено уроками и порядком в комнате. Они стали играть, ходить вместе на прогулки, купили на всех велосипеды и завели собаку. Но при этом сообщила о происшествии, в ходе которого Алеша обвинял маму в непонимании его проблем и снова угрожал суицидом. Возобновить психотерапевтическую работу Валентина не захотела. ^ ПСИХОТЕРАПЕВТИЧЕСКОЙ РАБОТЫ Анализ истории развития Алеши и психотерапевтической работы с ним показывает, насколько хрупкой может быть психика ребенка с ранними нарушениями, как неадаптивны могут быть их защитные механизмы. Их стратегия жизни направлена на «выживание» в крайне агрессивной внутренней и эмоционально обедненной, скупой внешней среде. Этот случай – яркая демонстрация того, как факт воровства, порицаемый в обществе, на самом деле является криком о помощи и выражением надежды на таковую страдающего ребенка: именно раскрытие факта воровства позволило обнаружить глубину страдания мальчика, его мысли о смерти и побудило семью обратиться за помощью. Объемы внутреннего агрессивного хаоса, существующего у детей с ранней проблематикой, отсутствие «точки опоры» для жизни поражают. Обнаружение этого факта дает понимание причин проблем таких детей. Большинство детей с ранними нарушениями быстро утомляются, часто бываю раздражены, рассеяны, испытывают сложности с учебой, с самообслуживанием, самоорганизацией, в той или иной степени социально изолированы либо испытывают недостаток теплых эмоциональных взаимоотношений с окружающими. Внутреннее агрессивное и хаотическое содержание не дает возможности сосредоточиться на учебе, проявить настойчивость в достижении результатов, минимальную психическую устойчивость при трудностях. Отношение к учебе у такого ребенка пропитано безнадежностью и желанием хоть как-то защититься от невыносимых требований. Из-за внутреннего хаоса ребенок не может позаботиться о себе и своей территории: он постоянно нуждается в опеке в областях питания, наведения порядка, подготовки уроков. Выполнение каждодневных дел, поддержание минимального внутреннего равновесия забирает все силы и занимает все время такого ребенка, как Алеша. Поэтому его жизнь со стороны кажется обедненной событиями. Причины социальной изоляции Алеши (отсутствия у него постоянных друзей, хобби, невнимание учителей) ярко высвечиваются в сновидении мальчика об одноклассниках. Очевидно, что отношение мальчика к окружающим основано на ненависти и страхе. Подобные чувства он вызывает и у окружающих. В результате формируется определенный паттерн - замкнутый круг, основанный на проективной идентификации – в этом круге нет «хорошего объекта», а «плохой объект» подтверждает «плохость Я». Результатом такого движения происходит эскалация напряжения. Этот процесс проявлял себя в течение всей психотерапевтической работы - на первом, втором этапах в проективном материале (песочных композициях, рисунках), на третьем этапе в переносных отношениях. До психотерапевтической работы единственным выходом из этого круга с эскалацией напряжение было «разрушение» объекта и одновременное «разрушение Я». Эта безвыходная ситуация на самом деле является типичной для детей с ранними нарушениями. Мамы таких детей зачастую предъявляют жалобы, указывающие на наличие описанного «замкнутого круга». Обычно это выглядит так, что ребенок в определенные моменты испытывает напряжение (бывает раздражен, возбужден, непослушен, оказывает пассивное сопротивление требованиям) и успокаивается только в случае, если мать «срывается», «кричит», а иногда и бьет ребенка. В результате в отношениях мать-ребенок наступает время успокоения, разрешения напряжения, после чего все повторяется снова. Похожие истории повторяются и в других областях жизни детей, в частности, в отношениях с учителями. Отцы в таких ситуациях обычно занимают отстраненную позицию либо повторяют поведение матерей. В особо тяжелых случаях, как это было у Алеши, близкие отношения кажутся ребенку и матери настолько опасными, что близости предпочитается дистанцирование, описанный замкнутый круг удерживается в зоне фантазий, и лишь изредка проявляется в поведении. Например, в случае Алеши, этот паттерн проявлялся во вспышках Валентины по поводу беспорядка в комнате сына, в ходе сцены в кабинете директора и дома после нее. По нашему мнению, наилучшим результатом психотерапии в таких случаях является построение и закрепление иного способа взаимодействия с миром. Зачастую такая задача существенно осложняется ввиду сложности изменения этого паттерна в семейной системе. Анализ причин таких сложностей и возможностей их преодоления является перспективной задачей. В данной же статье, при рассмотрении случая Алеши, продемонстрирована возможность нахождения выхода из замкнутого круга. На первом этапе психотерапии внутренний хаос был объективизирован, изучен. На втором этапе был вынесен и стал подвластным взгляду извне мощный «негативный объект» и замкнутый круг агрессии и уничтожения. На третьем же этапе была обнаружена возможность для построения отношений с объектом, отличным от «негативного». Зачатки такого объекта существовали в психике мальчика (рисунок человечка и островов) и ждали своего развития. Надежда ребенка и матери на получение помощи и надежда психотерапевта на изменения были основанием для продвижений в работе. Вместе с тем, дальнейшее развитие жизненных событий Алеши показывает всю нестабильность достигнутого положения, необходимость длительной работы по упрочению и развитию новых способов. Остается надеяться, что в будущем Алеша сможет сохранить «другой» опыт, отличный от отношений с «плохим объектом», сможет искать помощи в дальнейшем. В завершение отметим, что на сегодняшний день обращения семей, в которых дети испытывают указанные трудности встречаются довольно часто. На наш взгляд, такая тенденция требует пристального внимания и дополнительного анализа. Но предварительно можно отметить роль объективных факторов, в частности, особенности гендерних установок в современной украинской этнокультуре. Некоторые исследования показывают, что для украинцев характерно отсутствие стереотипов маскулинности/феминности, дихотомичность которых присуща большинству этносов [2]. Ученые отмечают, что представителям украинского народа в высокой характерна эмоциональная зависимость от матери: женщине, особенно матери, исторически принадлежало почетное место во всех формах ее семейной и социальной роли. В таком случае характерными для украинцев являются трудности сепарации от материнского объекта. Дети становятся в высокой степени зависимы от того, может ли мать стать для них «достаточно хорошей матерью», и не могут полагаться на поддержку отца в отделении от негативного материнского объекта. Особенно сложно приходится мальчикам, ввиду особой важности для их развития сепарации от матери и необходимости идентифицироваться с отцом. В дальнейших исследованиях следует уделить внимание изучению исторических и культуральных предпосылок описанного явления, углублению понимания сложностей развития таких детей и построению адекватной психотерапевтической стратегии. ВЫВОДЫ Развитие личности ребенка в первую очередь обуславливается отношениями с важными для него взрослыми людьми: матерью и отцом. Условием нормального развития является достаточный опыт контейнирования матерью и разумные ограничения со стороны отца. Недостаточность или искаженность такого опыта приводит к формированию слабости психической структуры, к недостаточности и неадекватности защитных механизмов, к преобладанию в психическом содержании и поведении деструктивных тенденций над конструктивными. Психотерапевтическая работа с такими детьми включает работу с их родителями и проходит через несколько этапов, в частности: этап агрессивного хаоса, этап выделения негативного объекта, этап формирования отношений. Литература
|
отлично
1
Похожие:
База данных защищена авторским правом ©MedZnate 2000-2016
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям