Б. Т. Соколова в. В. Николаева
|
|
Скачать 5.2 Mb.
|
Диалог в СТР Психологическая интерпретация Жена: Здесь бабочка (напористо и уверенно). Ответ-утверждение (не терпящий возражения), открытое доминирование. (Молчание 2 минуты) Муж: Слушай, а похоже... Вообще, я сказал — елка... А потом на человека похоже... Да? (заискивающе) Констатирование согласия. Робкая попытка дать собственное видение, просьба о поддержке, но с позиции Ребенка. Жена: Нет (спокойно). Вообще, общее, как бабочка... Полное, прямое отклонение. Утверждение собственного видения. (Муж целых 3 минуты смотрит на картинку) А? Эмоциональное давление "сверху". Муж:: Наверное, есть похожее что-то (сомневаясь, неуверенно, глаза "в пол"). Примиренческий уход от конфликта. Жена: Да... Смотри, человек с поднятыми руками и еще что-то... (мягко). Попытка приблизить к себе мужа, развивая его идею. Муж: Вот, тут его держит кто-то (оживившись). Дальнейшая разработка общего видения. Жена: А вообще — бабочка. Да?! Отстранение от партнера, формальный, риторический вопрос. Муж: Я про бабочку не говорил, правда... (робко). Попытка обороны, но уже принятие видения более сильного партнера. Текст приведенного фрагмента насыщен транзактными маневрами партнеров. Жена то властно и напролом осуществляет лидерство и доминирование, то, окончательно убедившись в победе, идет на некоторое сближение, приглашая мужа к мирным переговорам. Но, как только муж принимает ее маневр за чистую монету и идет на сокращение психологической дистанции, жена тут же возвращает его и себя к исходной позиции гстранения (вариант "Рейпо"). Муж оказывается вовлеченным разу в несколько игр: позволяет обращаться с собой как с пиночником", а затем недоумевает: "Что я сделал, чтобы заслужить такое?". Между тем, в сближении не заинтересован и тот, ни другой. По данным контент-анализа сочинений "Мой муж" и "Моя жена" отсутствуют глубокая симпатия и близость между супругами, сокращение психологической дистанции чревато открытием: "А брак-то ведь мертвый!". Только игровая структура общения позволяет сохранять брак в отсутствии чувств, причем создавая у супругов иллюзию совместности ("Посмотри, как я стараюсь!"). По данным теста Люшера (1988), за каждым из выделенных в СТР стилей общения обнаруживается своя комбинация фрустрированных потребностей партнеров. При "соперничестве" фрустрированная у обоих партнеров потребность в самоуважении приводит к возникновению защитного стиля общения, реализующегося в играх "Покажи, на что ты способен" и "Рейпо". "Псевдосотрудничество" компенсирует дефицит симпатии и близости в отношениях между супругами в форме игровых отношений "жена-Родитель — муж-Ребенок". Фрустрированная потребность в близости в сочетании с дефицитом уважения жены к мужу инициирует игровые отношения типа "Рейпо", "Дай мне пинка", "Посмотри, как я стараюсь". Клинический материал позволяет по-новому взглянуть на проблему мотивационной обусловленности общения и стиля общения как "сплава" мотивационного и инструментального его компонентов. Во-первых, кажется правомерным различать три типа общения, каждый из которых инициируется особой мотивацией, определяющей ее структуру, цели и способы общения. Первый из них назовем деловым, или формально-ролевым. Ролевые позиции партнеров фиксированы — в наклонной плоскости, асимметричные. Примеры подобного стиля общения: учитель — ученик, врач — больной, начальник — подчиненный. Четко определены, формализованы ролевые правила общения. Тип общения — личностно закрытый (объект — объектный); личные чувства, мотивы и цели, не предусмотренные инструкциями и правилами делового производственного общения, недопустимы. Нередко подобная модель переносится в сферу интимных отношений, что необязательно приводит к взаимному неудовлетворению, например, в браке по расчету, браке-контракте, когда мотивация семейной жизни лежит вне семейной общности. Возможно формирование семейного "мы" ради социального положения, карьеры, комфорта и т.д. Если же "внешняя мотивация" исчерпывается, брак распадается или отношения могут приобретать более сложную структуру, переходя во второй, игровой, манипулятивный тип общения. Цель и мотив манипулятивного типа отношений не совпадают. Цель — сохранить отношения, но неосознанный мотив отливается в игровой — "только ради тебя", "посмотри, как я стараюсь". Позиции динамичны в разных видах игр и жестко фиксированы в рамках каждой. Ролевые предписания также фиксированы правилами игры, например, играя "Рейпо", жена обязана всегда быть обольстительной, иначе она не сможет поддерживать тлеющий сексуальный интерес мужа; она же должна вовремя оттолкнуть его, обвинив в "грязных помыслах", чтобы сохранить веру мужа в его мужскую силу и дезавуировать реальную низкую потенцию. Манипулятивная природа этого типа общения во взаимном "использовании" партнеров в качестве средств удовлетворения собственных потребностей. Его мотивация, строго говоря, не может быть отнесена к чисто эгоистическим и эгоцентрическим, так как, вовлекаясь в игру, партнеры удовлетворяют не только свои потребности, но одновременно дают себя использовать партнеру в качестве объекта удовлетворения его потребностей. Более подходит иное определение — "рыночный" тип отношений, где каждый из партнеров извлекает из игры свою выгоду, но и платит за нее: делая другого средством (объектом), сам выступает в этом же качестве. Если истинные мотивы общения скрыты или замаскированы, то по взаимному согласию. Игра по-своему честная, партнер, как правило, сам "обманываться рад", ибо только через взаимозависимость и "использование" друг друга партнеры поддерживают ценность своего Я. Третий тип общения — открытое личностное общение. Позиции — симметричные, партнерские, субъект-субъектные. Апологетом этого типа общения является в современной психологии К.Роджерс и возглавляемое им гуманистическое направление. Мотивация такого типа общения (ради чего) — ради полного раскрытия и развития индивидуальных особенностей, качеств и потенциальных возможностей друг друга. Идеология этого типа общения в настоящее время особенно популярна, созвучна многим общечеловеческим и планетарным потребностям — быть вместе, не стесняя, не пытаясь нивелировать различия друг друга, вместе, но сохраняя различия, развивая различия, содействуя максимальному их раскрытию. Общечеловеческий пафос, своевременность и политическая актуальность этого тезиса не вызывают сомнения. Что касается наполненности его психологическим содержанием, то вопрос не представляется достаточно ясным, как и не отрефле-ксирована историко-психологическая, историко-политическая обусловленность появления и широкого распространения идей гуманистической психологии на Западе и в нашей стране. Развитие гуманистической отечественной психологии имеет особые причины, тесно связанные и переплетенные с историей общественно-политической жизни нашей страны последних 10—20 лет. Первые робкие попытки знакомства психологической аудитории с идеями Г.Олпорта, А.Маслоу, В.Франкла, К.Роджерса (в частности, в курсе "зарубежные теории личности", читаемом в Московском государственном университете Б.В.Зейгарник с конца 60-х годов) были неотделимы от увлечения психологов экзистенциализмом, причем скорее его литературным, чем философским вариантом. Новые идеи обладали не только чисто научным обаянием и свежестью, они несли с собой надежду на освобождение от вынужденной фальшивой двойственной жизненной человеческой позиции. Они воспринимались и усваивались как основа нравственно-этической позиции, помогающей сохранить целостность и честность, искренние человеческие отношения вопреки давящему тоталитаризму, внешнему и внутреннему контролю, вопреки угрозе доноса или просто подозрения в инакомыслии, наперекор официозному призыву к единству, а по существу — единообразию послушных, лишенных индивидуальности людей-объектов (как навязчивый символ времени звучали слова популярной песни: "И говорят глаза — никто не против, все за"). Надежда на демократизацию общественной жизни, поиск личной жизненной позиции, сохраняющей человеческое достоинство и любовь к ближнему, в значительной мере определяли тогда тягу отечественных психологов к гуманистической психологии и психотерапии. Естественно, что наиболее близкими и манящими казались тогда идеи о раскрепощенности, спонтанности, самоактуализации и неповторимой индивидуальности человеческого Я. Правда мы как-то не особенно задумывались о том, что спонтанность не отменяет ответственности, а свобода чувств не то же самое, что вседозволенность в поступках, и безусловное приятие распространяется только на мир переживаний, в то время как отношение к конкретным формам поведения может быть весьма различным. К.Роджерс неоднократно подчеркивал этот тезис, без которого трудно было бы понять, ради чего сам К.Роджерс и его сторонники столь активно вмешивались в неприглядные стороны реальной жизни — работали с насильниками, наркоманами, растлителями. Именно сочетание четкой этической позиции, согласно которой от человека должно требовать ответственности за свои поступки, с пониманием (т.е. отказом от оценки, приятием, сочувствием и сопереживанием) внутреннего состояния этого другого , на наш взгляд, и составляет смысл роджеровского термина "безусловное эмпатическое приятие". Сегодня "новая волна" сторонников этого направления имеет иное общественно-политическое звучание, иной и личностный смысл. Необходимость гуманизации отношений во всех сферах жизни, ради достижения согласия по жизненно важным для всех народов Земли вопросам, содействие взаимопониманию, раскрытию творческого потенциала личности — тот социальный заказ, игнорировать который психологи сегодня не могут. И здесь обращение к идеологии и особенно практике человеческих отношений, разработанных в гуманистической психологии на Западе, вполне понятно. Заметим, что в духе гуманистических идей мыслили построение теории личности и ведущие отечественные психологи, в частности С.Л.Рубинш тейн, А.Н.Леонтьев, однако в одном случае это была скорее солидарность с уже сформулированными идеями, в другом — наброски будущей так и не созданной концепции. Возникает вопрос: а могла ли быть создана концепция личностного общения на основе господствующей "жесткой" деятельностной парадигмы? С одной стороны, сформулированный А.Н.Леонтьевым механизм сдвига мотива на цель предполагал возможность преодоления секулярности человека, отчужденности процесса и технологии деятельности от ее субъекта. Вместе с тем, стоящая за теорией деятельности методология существенно ограничивала психологический анализ жизнедеятельности субъекта (в том числе и общения) рамками "внешней" целенаправленной, осознанной и контролируемой активности. Приблизительность такой парадигмы обнаруживалась довольно скоро, и введение А.Н.Леонтьевым понятия "личностный смысл" указывало направление дальнейшего преодоления методологического кризиса в психологии, непреодоленного, однако, и по сей день. Одна из причин отсутствия в отечественной психологии оригинальной и полной теории общения кроется в искусственном ограничении академической психологией круга изучаемых явлений. Общение в предметно-ориентированной деятельности (в спортивной команде, производственном коллективе) представляет лишь один тип общения, и его изучение достаточно хорошо "ложится" на упомянутую выше жесткую деятельностную парадигму. Но, как только мы приближаемся к общению неформально-делового типа, интимному общению, эта методология оказывается неадекватной, поскольку попросту не ухватывает существеннейших феноменов в изучаемом предмете. Речь идет прежде всего о мотивации, прямо не совпадающей с осознанными намерениями и целями общения, о мотивации, как правило, не попадающей в сферу непосредственной рефлексии, осознания и контроля. А между тем нельзя отрицать, что даже в общении, цели которого достаточно ясны и объективированы, например, в учебном процессе или психотерапии, эффект достигается нередко вовсе не по причине интереса к усваиваемому материалу или ценности "высокой отметки", а благодаря мотивам, лежащим в плоскости личного общения. Кто не знает, что академическая успеваемость и любовь или нелюбовь к школьным предметам часто синонимичны для ребенка отношению к учителю. Кажется только сами преподаватели не отдают себе отчета в том, какова мера влияния их собственной личности на процесс усвоения знаний; ученики во всяком случае на этот счет не заблуждаются и, оценивая "интересность" того или иного предмета, на самом деле характеризуют преподавателя и свое отношение к нему. Думается, что можно было бы доказать также, что один преподаватель охотнее ставит пятерки миловидным детям, другой — "интеллигентным и умненьким", третий — детям, чьи родители влиятельны или могут быть полезны для него самого, четвертый — чтобы подбодрить чересчур робкого и т.д. Иными словами, даже деловое, предметно-ориентированное общение не свободно от влияния "периферической" мотивации, не совпадающей с осознаваемым предметом совместной деятельности. Что, кстати, нередко ломает привычный и регламентированный стереотип отношений между людьми. Не раз бывшие сюжетом в кинематографе и литературе подростковые влюбленности в учителя или учительницу не только благотворно влияют на выбор будущей профессии; иногда они порождают настоящие человеческие драмы (вспомним хотя бы Елену Сергеевну из известного стихотворения А.Вознесенского: "...Елена Сергеевна водку пьет"). Возникает новый пласт общения, реализующийся иным "неказенным" языком, открывающийся и понятный только двоим. Взгляд, интонация позволяют вести разговор параллельно речевыраженному, как у А.С.Пушкина: "Пустое вы сердечным ты она, обмолвясь, заменила..." и дальше: <... и говорю ей: "Как вы милы!" И мыслю, как тебя люблю!>. Развитие общения в онтогенезе — это прежде всего развитие и изменение его мотивации; овладение навыками общения, инструментальтикой вторично, производно от мотивации. Уже у младенца отчетливо прослеживаются две независимые, хотя и перекрещивающиеся линии ее развития: одна связана с отношением к другому (взрослому) как к персонифицированному обобщенному объекту удовлетворения жизненных нужд ребенка; вторая, сигнализирующая о себе синдромом эмоциональной депривации, указывает на избирательность, потребность в совершенно определенном индивидуализированном незаменимом другом человеке. По мере расширения связей ребенка с окружающим его миром, освоением предметных форм деятельности обогащается круг побудителей общения, и другой человек — взрослый или сверстник — начинает привлекать как партнер по совместной деятельности — игре, учебе, досугу. Однако подмечаемая многими психологами основная мотивация выбора друзей остается эгоцентрической: "Вова хороший друг, потому что делится игрушками" или в более старшем возрасте — "понимает меня, поддерживает в трудную минуту". Это своеобразное безразличие к выбору объекта привязанности, своего рода функциональное отношение, весь смысл которого в немедленном удовлетворении созревшей потребности, ярко проявляется в феномене первой юношеской любви, когда желание любить и быть любимым превалирует над избирательностью. Вспоминается простодушная "всеядность" Наташи Ростовой, искренне не понимающей, почему, став невестой Болконского, она должна отказать в приеме Борису Друбецкому. Взросление и становление зрелой личности отличаются, кроме всего прочего, децентрацией мотивов общения с Я на процесс самого общения и другого человека, что отражается в растущей избирательности и дифференциации круга общения, индивидуализации выбора друзей, усложнении содержательных критериев их выбора. Индивидуальные различия в мотивации духовного и интимного общения с возрастом не исчезают, напротив, становятся более явными, так что, по-видимому, можно говорить об индивидуальном стиле общения , имея в виду преобладающую его мотивацию. Прагматическая польза , понимание и сопереживание, партнерство в совместной деятельности, потребность в самораскрытии и близости для людей обладают разным статусом побудителей общения независимо от этической оценки этих мотивов. В этом смысле можно согласиться с известным афоризмом Л.Н.Толстого: "Если сколько голов, столько умов, то и сколько сердец, столько родов любви". Иное дело, что степень удовлетворенности общением, душевное самочувствие партнеров, да и сама судьба отношений как раз и определяются мотивацией общения. Не вызывает сомнений разделяемый многими психологами тезис о том, что внутренний характер мотивации, когда общающиеся являются друг для друга уникальной самоценностью, а не одним из возможных (и взаимозаменяемых) способов удовлетворения эгоцентрических потребностей, придает общению стабильность, способствует творческому развитию как самого общения, так и его участников (Каган A.M. и Эткинд A.M., 1988). Мотивация, предполагающая извлечение психологических или прагматических "выгод", образует стиль общения, известный в психологии как игровой, или транзактный. Надо сказать, что в принципе умение предвидеть и формировать нужную реакцию партнера по общению — важный компонент социально-компетентного поведения, отчасти даже ритуализированный, как, например, комплименты или традиционный обмен приветствиями. Сколь изящны могут быть эти "невинные хитрости" общения, блестяще продемонстрировал А.Моруа в "Письмах к незнакомке". По-видимому, далеко не для всех и не во всех сферах жизни искусное управление поступками и чувствами партнера вызывает протест и разрушает отношения. К примеру, в производственных, деловых отношениях или политике "манипуляторство" предполагается и высоко ценится как профессиональное качество. Если судить по художественной литературе, то существовала определенная канонизация хитростей и проделок в отношениях, даже традиционно регламентированных (слуга и господин, мужчина и женщина). Субретка, строящая глазки любовнику своей госпожи, всего лишь милая плутовка — так же, как и слуга, кладущий в свой карман несколько монет, принадлежащих хозяину. Не веди они себя подобным образом, о них сказали бы — простофили. Примеры можно было бы умножить и далее, одно, по видимости, бесспорно: там, где ролевая структура отношений четко эксплицирована и принята общающимися сторонами, либо нет нужды прибегать к психологической игре, либо маневры, ловушки и интриги входят в естественный арсенал средств общения как атрибуты роли. Амплуа обманутого старика-мужа непременно требует от молодой жены привлекательности и кокетства — иначе тщеславный муж; чувствовал бы себя обманутым вдвойне. Поведением человека оказывается невозможно или не нужно управлять, если оно побуждается его истинными чувствами или внутренне присущими мотивами и ценностями. Там же, где человек, отказывается быть самим собой, где боится обнаружить искренность и скрывает (быть может, неосознанно или вынужденно) свое истинное отношение к партнеру по общению, последнее неизбежно становится манипулятивным, насильственным. Пропорция "игровых" и открытых, искренних отношений, естественно, различна в разных сферах общения, как и неодинакова потребность в интимности и близости у разных людей. Баланс (или конфликт) стремления к сохранению своего Я, индивидуации, независимости и потребности в привязанности, преодолении границ Я, разделяющих людей, во все времена составляли драму человеческих отношений. Для нужд практической психологии, ориентированной на психологическую помощь и психотерапию, представляется одинаково важным изучение обоих стилей общения, за одним из которых (транзактным) стоит эгоцентрическая, или прагматическая мотивация контроля и управления поведением другого человека, за другим — мотивация, "фасилитирующая" взаимное личностное развитие равноправных партнеров (Роджерс К., 1987). Феноменология насильственного общения как было показано выше, представлена особыми, манипулятивными стилями общения при неврозах и других пограничных состояниях. Хотелось бы обратить внимание читателей на известное сходство изученных нами устойчивых паттернов (или стратегий) внутренних и внешних действий, за счет которых поддерживается искаженная структура образа Я и образа Другого, с кругом феноменов, в терапии объектных отношений, получивших название проективной идентификации (Дж. Мастерсон). Психотерапия видит свою конечную цель в содействии изменению этого потенциально деструктивного стиля общения и скрывающейся за ним зависимой смысловой позиции самосознания. 1.9. Роль насилия в развитии пограничной личностной структуры В предыдущих главах, где рассматривались вопросы генеза пограничной личностной структуры, заострялось внимание на роли неадекватных родительских установок и некоторых экстремальных ситуаций детского развития (в частности, материнской депривации и симбиоза), разрушающих отношения привязанности или насильственно фиксирующих их, что в дальнейшем способствует развитию сверхзависимого и хрупкого Я. В принятой разными авторами терминологии, обозначающей недостаточную дифференцированность и целостность образа Я ("размытая идентичность" — Э.Эриксон, "хрупкое я" — О.Кернберг, "фальшивое Я" — Д.Винникотт и проч.), отражены специфические особенности самосознания, сформировавшегося в семейных условиях, которые мы квалифицируем как психологическое насилие. К этому же кругу феноменов следует отнести описанные Р.Лэйнгом и Х.Стерлиным стратегии "мистификации" детского самосознания посредством внушения — на поведенческом уровне — вербально и невербально — нереалистических родительских ожиданий. Воздействуя такими средствами, как инфантилизация, инвалидация, делегирование, родители вольно или невольно способствуют обесцениванию собственных действий, побуждений и чувств ребенка, насильственно замещая генуинный опыт и образ Я навязываемыми. Тем же целям служит и транзактная структура взаимоотношений в семье, когда "условное приятие" (К.Роджерс) или "двойная связь" (Дж.Бэйтесон), или иные формы "игрового общения" (Э.Берн) вынуждают ребенка скрывать свое истинное Я под маской, с помощью маневров и трюков лавируя между угрозой потери Я или разрушения семейного Мы. Внутриличностный конфликт, который, как мы показали ранее, оформляется в ложную дилемму самосознания, обостряется на каждом новом этапе становления самоидентичности. Применительно к подростковому кризису борьба подростка со сверхзависимостью и навязываемым ему родительским образом Я, стадии и закономерности процесса этого своеобразного "психологического выживания , наряду с трансформациями, своего рода "искажениями" образа Я как следствием непереносимого родительского диктата, были детально изучены в двух выполненных под нашим руководством диссертационных исследованиях (И.Г.Чеснова, 1987; Леониду Деспо, 1990). Их результаты отражены в публикациях и соответствующих главах настоящего текста (Е.Т. Соколова, 1987, 1989, 1991; Е.Т. Соколова, И.Г.Чеснова, 1986 и др.). Существенно подчеркнуть, что до сих пор ранее указанные феномены родительского отношения не получали столь "острой" трактовки. Сегодня, особенно в свете накопленного опыта психотерапевтической работы, их репрессивная, насильственная природа кажется достаточно очевидной. Всякий раз, когда ребенок жертвует своими насущными потребностями, чувствами, мировоззрением, наконец, в угоду ожиданиям, страхам или воспитательным принципам родителя, всякий раз, когда ставится под сомнение его самоценность, а любовь приходится "зарабатывать", будет иметь место психологическое насилие. В сравнении с физическим насилием в виде жестокого обращения, телесных наказаний или сексуальных посягательств психологическое насилие кажется более "безобидным". Но только на первый взгляд. Позволим себе сослаться здесь на два примера — один литературный, второй — из психотерапевтической практики автора. "Однажды ночью я все время скулил, прося воды, наверняка не потому, что хотел пить, а, вероятно, отчасти чтобы позлить вас, а отчасти чтобы поразвлечься. После того как сильные угрозы не помогли, Ты вынул меня из постели, вынес на балкон и оставил там на некоторое время одного, в рубашке, перед запертой дверью. Я не хочу сказать, что это было неправильно, возможно, другим путем тогда среди ночи нельзя было добиться покоя — я только хочу охарактеризовать твои средства воспитания и их действие на меня. Тогда я, конечно, сразу стал послушным, но мне был нанесен внутренний ущерб. По своему складу я никогда не мог установить правильной связи между совершенно понятной для меня бессмысленной просьбой о воде и неописуемым ужасом, испытанным при выдворении из комнаты. Спустя годы я все еще страдал от мучительного представления, что огромный мужчина, мой отец, высшая инстанция, может почти без всякой причины ночью подойти ко мне, вытащить из постели и вынести на балкон, — вот, значит, каким ничтожеством я был для него... Так складывались не мысли, но чувства ребенка1. Другой пример взят из протоколов сессии проводимого нами тренинга по Гештальт-терапии. В ходе одной из групповых сессий в процедуре направленного фантазирования под названием "Путешествие в мое детство" С. внезапно почувствовала тошноту и головокружение, на глазах выступили слезы, к горлу подступил комок сдерживаемых рыданий. Ведущий попросил С. не рассказывать о том, что с ней происходит, а выразить свои чувства с помощью психодрамы. С. предложила одному из участников группы стать воспитательницей детского сада, другому — яичницей, третьему ложкой, четвертый изображал саму С, неподвижно распластанную на полу. По мере того, как С. могла наблюдать за тем, как "ложка" вновь и вновь заталкивает "яичницу" в беспомощную С.-дубль, в ней возникали и нарастали соматические симптомы вплоть до рвотных порывов. Только после телесно пережитого опыта С. сумела напрямую обратиться к протагонисту-воспитательнице и выразить всю полноту отвращения, которое маленькая С. чувствовала и к ней самой и ко всем педагогическим принципам, при помощи которых та пыталась заставить ее "проглотить", невзирая на протесты С. 1 Кафка Ф. Из дневников. Письмо отцу. М., 1988. С.200-201, 205. (разрядка наша. Е.С.). Далее приведем систематизацию некоторых родительских "посланий", к форме и содержанию которых незрелое сознание восприимчиво в силу особой чуткости детской души к эмоциональным обертонам общения. Конечно, следует иметь в виду, что "сказанное" родителем и "услышанное" ребенком далеко не всегда полностью тождественны друг другу. Восприятие ребенка избирательно и пристрастно, и в силу этого способно усилить или ослабить и до некоторой степени даже исказить содержательную сторону "послания", но не его аффективный подтекст. Запечатленные податливой детской психикой, они остаются в виде отпечатков и следов многочисленных "ударов", "ранений" или мягких "касаний", память о которых бессознательно хранит и воспроизводит не только душа, но и тело ребенка и взрослого. "Не трогать, свежевыкрашен", — Душа не береглась, И память — в пятнах икр, и щек, И рук, и губ, и глаз" — строки Б.Л.Пастернака передают беззащитность и трепетность детского мироощущения влюбленного. Опираясь на разработанную Ж.Саломе классификацию родительских посланий (на наш взгляд, перекликающуюся с известными типологиями родительских установок), дадим здесь свое понимание их содержания и феноменологии, используя накопленный терапевтический опыт. 1. Послания-отношения — скрытый смысл, остающийся после состоявшегося акта коммуникации, — поведенческого взаимодействия или разговора. Так, смыслом отцовского действия (из приведенного ранее текста Ф.Кафки) стало переживае мое сыном хронически повторяющееся чувство беспомощности, неуверенности, "ничтожности". Многие расхожие фразы, обращения, клички, которые слышит ребенок в свой адрес, впоследствии всплывают в сознании как своего рода "автоматические мысли" (А.Бек) или самооценки. "Недотёпа!", "У тебя вечно все валится из рук!", "Ты ничего не забыла взять в школу?", "Я тебя ненавижу!" — воспринимаются как недоверие , упрек, оскорбление, отвержение. И, напротив, если ухо ребенка слышит ласковые слова, если родительские руки ласково и нежно касаются, уверенно и сильно поддерживают, ребенок чувствует себя любимым, принимаемым, имеющим право на жизнь и свое место на земле — так складываются не мысли, но ответы в адрес Я. 1 Salome J. Papa, Maman, ecoutez — moi vraiment. Pour comprendre les differentes languages de l'enfant. Paris, 1989. 2. Послания-отрицания. Приведем здесь еще один фрагмент письма Ф.Кафки к отцу. "Стоило только увлечься какимнибудь делом, загореться им, придти домой и сказать о нем — и ответом были иронический вздох, покачивание головой, постукивание пальцами по столу: "А получше ты ничего не мог придумать?", "Мне бы твои заботы", "Не до того мне", "Ломаного гроша не стоит ", "Тоже мне событие". ...Я не мог сохранить смелость, решительность, уверенность, радость по тому или иному поводу, если ты был против или если можно было просто предположить твое неодобрение, а предположить его можно было по отношению, пожалуй, почти ко всему, что бы я ни делал" (Там же). Примечательными здесь являются два тонко схваченные Кафкой свойства негативных родительских посланий: во-первых, они интериоризуются и результируют в отрицание в себе качеств, достойных самоуважения, но отвергаемых родителями, испытывающими страх перед растущей самостоятельностью ребенка как страх грядущего одиночества и потери. Во-вторых, в силу значимости и аффективной насыщенности детско-роди-тельских отношений, послания из конкретных и частных актов коммуникации превращаются в сверхобобщенные и жесткие прогностические самокоманды, контролирующие и направляющие как поведение, так и самоотношение сначала ребенка, а потом и взрослого, причем вопреки его актуальному опыту, здравому смыслу и чувствам. 3. Послания-запрещения. Указывают на какой-то недостаток (реальный или мнимый) ребенка и впоследствии будут "толкать" его к постоянному искоренению или сокрытию его. Одна из наших пациенток вспоминала, что мама часто сокрушалась по поводу ее фигуры, постоянно добавляя: "Конечно, ты будешь такая же несчастная, как и я". "Делегированная" своей мамой на несчастливую жизнь, пациентка кроме всего прочего буквально не вылезала из корсетов, граций и прочих одежд, скрывающих и сковывающих ее тело, она осталась девственницей, чтобы никто не смог "вскрыть" ее дефект. 4. Послания-разочарования, послания-угрозы. А.И.Захаров в известной книге "Психотерапия неврозов у детей и подростков", а также автора "Популярной психологии для родителей" (М., 1988) описали многочисленные случаи, попадающие в эту рубрику. Так, родители могут упрекать ребенка в том, что он не так талантлив, как им бы хотелось, или, напротив, так же слаб и несостоятелен, как и они. Угрозой лишения любви могут слышаться ребенку обещание "развестись или заболеть" из-за его плохого поведения. Родители одной из моих пациенток рассказывали, что разочарованные рождением девочки, они долгое время сохраняли заготовленную одежду для будущего сына и более того — продолжали покупать мальчиковую одежду своей дочери вплоть до окончания ею школы. Эта девочка так и не смогла почувствовать себя женщиной, усвоив полоролевое поведение по маскулиному типу и в конце концов обратилась с просьбой о смене пола (случай транссексуализма). 5. Послания долженствования и исправления. Послания такого рода формируют жесткий диктат и регламентацию поведения, заставляя действовать и чувствовать вопреки собственному Я и часто являются причиной соматических заболеваний. Добавим, что речь идея по-видимому, о феномене, называемом Ф.Перлсом "shouldism" долженствование", что, на наш взгляд, действительно сопряжено с жизнью на грани возможного, когда "слишком много взваливается на свои плечи" (ср. shoulders — поанглийски означает плечи), когда болит от перегрузок спина и т.п. Обратимся к случаю из практики. Пациент Б., средних лет, известный ученый и начинающий бизнесмен, жаловался на необъяснимые приступы острого страха, сопровождаемые сильным сердцебиением и страхом смерти. В процессе терапевтической работы во время одного из сеансов Б. часто непроизвольно прикасался к двум плюшевым игрушкам, лежащим неподалеку от кресла на столе. Терапевт предложил Б. взять игрушки; после произвольного манипулирования ими Б. посадил на одно колено маленького, чуть смешного и трогательного единорога, на другое — большую рычащую собаку. Затем, "становясь" поочередно то тем, то другим, в ходе диалога с ними, Б. сумел идентифицировать две полярные части своего Я. Б. — слабовольный, боящийся нарушить правила, перейти границы дозволенного, "примерный семьянин, не позволяющий себе даже посмотреть на других женщин", и "Highest1 — бесконечно задерганный и гавкающий на подчиненных, постоянно побуждающий (точнее — понукающий) себя браться за новые и новые дела и везде стремящийся быть на высоте положения, прибега ющий к встряскам в виде алкоголя и все чаще в последнее время оказывающийся недееспособным в интимных отношениях. 1 Слово, изобретенное пациентом, начавшим в это время усиленно учить английский язык ради налаживания деловых связей. Как в этом терапевтическом случае, так и при экспериментальном изучении психологической природы панических атак, мы приходили к открытию "расколотой" структуры самосознания с доминированием на сознательном уровне так называемого грандиозного Я с полным вытеснением Я-зависимого и слабого. Заметим, что до терапии пациент ясно не осознавал ни наличия в себе этих противоречивых структур Я, ни чуждости, навязанности и непосильности своего Highest. Только на более отдаленных этапах терапии пациент сумел открыть источник своего "хайеста" — такого мальчика Б. обожала и боготворила его мама, всю жизнь втайне презирающая верного, любящего, но безвольного мужа и приложившая немало сил, чтобы выбить из сына лень и пассивность, но одновременно и привязать его к себе, посвятив ему всю свою жизнь. Как здесь не вспомнить блистательный психологический бестселлер П.Вацлавика ("Как стать несчастным без посторонней помощи". — М., 1990), где приводится пример парадоксального действия известной установки "Будь самим собой!" (или активным, честолюбивым, удачливым — как в нашем случае). Легко заметить, что предлагаемая здесь классификация типов родительского насилия перекликается с попытками ряда авторов, в том числе отечественных, представить феноменологию так называемых неадекватных родительских установок или позиций (см. по этому вопросу также: А.Е.Личко, В.В.Столин, А.С.Спиваковская, А.Я.Варга и другие). Здесь нами акцентируется критический момент несовпадения "языков" родительских и детских посланий, в частности, вербального и невербально-телесного; значительная часть детского опыта, таким образом, не разделяется, "не понимается взрослым", точнее будет сказать, бессознательно отторгается им. Рассмотрим подробно пять видов "речи" ребенка, не замечаемой или не понимаемой взрослым адресатом: жестовая речь, выход в действие, ритуалы, соматизация и символизация. Раскрывая предназначения и формы проявления каждого из перечисленных видов речи, будем иметь в виду объединяющий их символический характер и соотнесенность с неосознаваемыми глубоко конфликтными аффективными состояниями и архаическими уровнями сознания. Низкая когнитивная оснащенность и превалирование в сознании пограничных пациентов чувственно-образной модальности репрезентации картины мира и образа Я с очевидностью предполагает продолжающуюся жизнь детских языков самовыражения в их попытках наладить контакт с окружающей действительностью. Не исключено, что в самой этой специфике самосознания и коммуникации пограничных личностей заключен повышенный риск стать жертвой непонимания, поскольку языком самовыражения становится по-преимуществу язык тела, "отщепленный", изолированный от вербальных, более осознанных языков. Примеры, на которые мы будем ссылаться в дальнейшем, включают, таким образом, реконструкцию детского опыта в ходе психотерапии взрослых пациентов. Взяв за основу эту классификацию, посмотрим, что она дает для более глубокого раскрытия сущности психологического насилия. Ранее (часть II, глава 1.1) нами подчеркивалась разница между манипуляторной уподобляюще-потребительской смысловой позицией личности и диалогической, предполагающей одновременно и присутствие человека, его сопричастность ("не-алиби" — М.М.Бахтин) бытию, и "вненаходимость", требующую вслушивания, внимания к Другому, именно как другому, как не подобному Я. Применительно к психологии родительского отношения первая смысловая позиция заставляет видеть в ребенке исключительно часть своего Я — и не более, не замечать, что и как воспринимает и чувствует ребенок на самом деле, если это расходится с родительским видением мира. Напротив, диалогическая смысловая позиция позволяет заметить и оценить инакость Другого, смысл и прелесть ее, это означает — найти общий язык с Другим. В этой связи вспоминается прекрасный фильм американского режиссера А.Паркера "Птаха". Герой фильма, американский солдат, травмированный войной во Вьетнаме, воображает себя птицей. Он, скрючившись, сидит на полу палаты-камеры, отказывается от приносимой ему еды, отказывается разговаривать с врачом и другом детства, и по-птичьи повернув голову к кусочку синего неба в окошке, тоскливо и безмолвно смотрит, застывши, в одну точку. Проходит много времени, в течение которого врач и друг безрезультатно пытаются помочь герою. И вдруг однажды он впервые меняет позу и смотрит в глаза своему другу. Это случается в тот момент, когда друг, отчаявшись, принимает ту же позу птицы. Иными словами, желание и умение постигать язык другого равносильно принятию чувств, мыслей и самой личности этого другого. Именно поэтому ребенок, чьим естественным языком являются жесты, действия, магия и пр., не распознанные или не принимаемые взрослым, чувствует себя жертвой непонимания. Вот почему мы уделяем здесь место генетически детским" языкам самовыражения, помня, что ими пользуются и взрослые, всегда, когда "нет слов". Их копирует ("зеркалит") психотерапевт, посылая пациенту — "Я Вас слушаю, Я Вас слышу", тем самым начиная общение с диалогических позиций, строя контакт диалог на языке пациента. Остановимся подробнее на каждом из выделенных "языков", имея в виду, что все они изначально призваны служить языком чувств. В жестовой речи ребенок в качестве "слов" использует телесную позу, жесты, выражение лица, взгляд и ритм дыхания, молчание. В них он прямо и адресно выражает свои состояния и чувства (вспомним пример К.И.Чуковского в его известной книге "От двух до пяти" — "Я не тебе плачу, а маме!"), причем отсутствие немедленного "ответного отклика" от адресата сообщения может иметь смысл потери значимого другого. Обращенная на себя (известный защитный механизм ретрофлексии), жестовая речь становится языком телесной боли, горя, "потерянности", а в том случае, когда контакт не восстанавливается достаточно долго, она способна приобрести функции нарциссической или аутистической невербальной речи, полностью вытеснив речь вербальную. С помощью жестовой речи ребенок ясно выражает свое актуальное присутствие или отсутствие в "здесь" и "теперь". Так, феномен смыслового барьера, описанный Л.И.Божович, обнаруживает себя не столько в словах, сколько на невербальном уровне — "пустым" взглядом, упорным молчанием, отсутствующим выражением лица. Заметим, что взрослые нередко "не понимают" жестовую речь ребенка именно по причине ее недвусмысленной выразительности и тем самым невольно обнаруживают свою истинную незаинтересованность или отвержение актуального и реального внутреннего мира ребенка. Незамечание жестовой речи, а вместе с ней глубоких чувств и шире — чувственности, в дальнейшем может привести к раздвоению каналов общения и построению коммуникации по принципу двойной связи. Выходом в действие достигается моторная разгрузка накопленного вследствие длительных фрустраций аффекта чаще всего во взрывных и разрушительных формах. М.Клейн различает направленные на себя и направленные на других моторные разрядки, по существу отождествляя их с векторами агрессии. С другой стороны, известный детский гештальт-терапевт Мари Пети подчеркивает позитивный смысл "выхода в действие" как альтернативы застою, автоматизму и рутине жизни, создающие возможность встречи и конфронтации с реальностью, даже через страдание и боль. Подчеркнем, что выходом в действие (порой единственно в нем) ребенок удостоверяется в наличии собственного Я, не замечаемого другими. М.Клейн причисляет к импульсивным действиям и более сложные виды отклоняющегося поведения, такие как бродяжничество, драки, воровство, разрушение, посредством которых ребенок пытается выразить целый спектр неудовлетворенных стремлений. Среди них: притязание на собственность, которая находится в руках другого; привлечение внимания и попытка контакта с другим, когда последний не замечает или отказывается от него; защита, в том числе своего телесного Я; отвержение реальности и Другого, длительно или сверхсильно фрустрирующих его. Добавим, что язык непосредственной чувственности и действия используется ребенком вовсе не исключительно для выражения негативных аффектов — например, бурная радость жизни и "телячий восторг" скорее отражают изначальную доброжелательность, неуемное любопытство и удивление маленького исследователя, встречающего жизнь "нараспашку". Взрослого же именно эта бесшабашность и пугает, угрожая его собственной привычке держать в узде чувства, т.е. никогда не обнаруживать истинные эмоции и всегда оставаться их хозяином. Страх потери самоконтроля и страх быть захлестнутым чувствами другого лежит за известным воспитательным афоризмом — "детей не должно быть слышно, но всегда видно". Кстати сказать, подобная родительская установка нередко провоцирует развитие у детей (и взрослых) фобических реакций, в том числе агоро- и клаустрофобий. Ритуалы. Всем известны невероятно разнообразные и порой как будто совершенно нелепые действия и игры детей, выполняющие роль заклинания и приручения реальности так, как если бы маленький человечек и вправду обладал всемогуществом и властью над событиями. Ритуалы, как и породившее их магическое мышление, сыграли немаловажную роль в эволюционной истории человечества. "Именно магии оказалось под силу провести зарождающееся человечество по острию бритвы, убедить его в собственной сверхъестественной исключительности (курсив наш — Е.С.) и внушить ему идею господства над природой в то время, когда вся реальная жизнь неопровержимо доказывала обратное. Найдя первое эффективное применение свободной игре воображения, магия описала и объяснила пугающе неохватный мир, упростила, сделала его более предсказуемым и возвела строительные леса его переустройства1. Напрашивается ясно видимая аналогия с процессом становления индивидуального сознания, в частности, тех его фаз, которые обеспечивают чувство самоприятия и самоуважения (от 1 года до 3-4-х лет и от 3-4 лет до 6-7). Х.Кохут, классик теории объектных отношений, прямо постулирует необходимость "совместно-разделенных" (по терминологии Л.С.Выготского) взаимных чувств привязанности и доверия, а затем и со-участия в переживании ребенком, пусть далее иллюзорном, своего всемо гущества и самоценности, интернализуемых впоследствии в достойные любви и уважения части Я (Кохут X., 1977). 1 Касавин И.Т. Размышления о магии, ее природе и судьбе. Магический кристалл. М., 1992. С.12. С точки зрения генеза, ритуал, конечно, изобретается не ребенком, а создается ухаживающей и кормящей матерью на основе объединяющей их совместной деятельности. Слабо дифференцированное сознание младенца и потребность в привязанности, исходящая от матери, создают нерасчлененное, телесно-переживаемое, объединяющее мать и дитя, пра-мы-сознание. Откликаясь на соматовегетативные сигналы организма младенца, мать отвечает на них соответствующими ритуалами кормления, игры, опрятности и пр., тем самым упорядочивая, структурируя отношения и обеспечивая чувства покоя и уверенности как у младенца, так и у себя самой. Детские ритуалы, таким образом, ведут свое происхождение от первичной совместной деятельности со взрослым и покоятся на естественной фазе психологического, и отчасти телесного, симбиоза. Магическая сила ритуала состоит в непоколебимом убеждении, что точное соблюдение некоторых предписаний или последовательный и неизменный порядок каких-то действий всегда приведет к строго определенным и ожидаемым результатам. В этом смысле ритуалы действительно являются помощником ребенка в освоении им действительности. Карлос Кастанеда так определяет предназначение помощника "гуахо": "это сила, которую человек способен обрести и которая будет помогать ему, давать советы и умножать его собственные силы ... для приобретения гуахо достаточно в точности выполнить некоторые предписания и без колебаний пройти ряд определенных стадий или шагов"1. Иными словами, ритуал привносит в субъективное восприятие жизни измерение постоянства и безопасности, а в самовосприятие возвращается чувством собственной дееспособности, доверием к себе и возможности контролировать события и воздействовать на них. Тенденция к многократным повторениям, воспроизведениям прошлого, как заметил еще З.Фрейд, несет сама в себе побудительную силу, предназначение которой, на наш взгляд, состоит в защите от непереносимой изменчивости и неопределенности реальной жизни. Именно поэтому маленькие дети, нуждающиеся в успокоении, так тщательно следят за абсолютной неизменностью тысячный раз рассказываемых на ночь историй и сказок, настаивают на привычном порядке отхода ко сну, могут до бесконечности смотреть одни и те же "мультики", засыпают только с соской или "обжитыми" мягкими игрушками и пр. "Капризничающий" всякий раз, когда что-либо нарушается или изменяется, ребенок "говорит" тем самым о своем внутреннем беспокойстве и тревоге. Неизменно отзывчивая и эмпатически чуткая мать, откликающаяся на непосредственные нужды и эмоции ребенка, способна принять это послание и своим поведением ответить не на капризы, а на более глубокие чувства ребенка, сигнализирующие о телесном или душевном неблагополучии. В противном случае они (чувства) окажутся под запретом и будут насильственно вытеснены родительской установкой "условного приятия". 1 Кастанеда К. Дверь в иные миры. Л., П., 1991. С.34-35. Ритуал покоится на незыблемой вере, подрыву которой ребенок сопротивляется всеми силами, рискуя порой выглядеть нелепо или смешно. Ж.Саломе приводит следующий любопытный пример: Маленький Жан никак не хочет уходить с кладбища, где только что похоронили его дедушку. Расстроенные родители уговаривают, упрашивают, наконец, раздражаются, пока, наконец, очень удивленный их поведением мальчик не решается сказать: "Но, мамочка, я ведь только хочу посмотреть, как дедушка на небо поднимется!". Детские ритуалы постепенно отмирают, уступая место любопытству, стремлению к новизне и исследованиям, но остаются во множестве у тех взрослых, чьи потребности в стабильности и безопасности были в раннем детстве фрустрированы. Именно по этой причине психотерапевтический контакт с пограничными пациентами с самых первых шагов подразумевает создание, а также поддержание отношений прочных и надежных, покоящихся на ясных и неизменных правилах-ритуалах. К этому вопросу мы еще вернемся в следующей главе. Соматизация. В телесном языке ребенка мы выделим несколько взаимосвязанных, но тем не менее, различающихся функций. Первая состоит, с точки зрения психоанализа, в канализации психической энергии бессознательного внутриличностного конфликта в русло телесности путем конверсии на орган. Смысл конверсионных симптомов, как правило, универсален и легко считывается терапевтом с языка. Так, работая с пациенткой И., страдающей от измены мужа и полной зависимости от него, мы старались усилить, вернуть живость и полнозвучность едва слышимому, слабому голосу пациентки — буквально; на метакоммуникативном же уровне решалась проблема "собственного голоса", т.е. самостоятельности, уверенности, силы, чтобы справиться с кризисной ситуацией. Телесно-ориентированные методы психотерапии позволяли идти в обход сверхрационализации пациентки, возрождать ее способность к чувственно-витальному восприятию Я. Вторая функция телесного языка вытекает из первичности, "натуральности" телесности в понимании Л.С.Выготским этого термина как организмического уровня самосознания (Соколова Е.Т., 1991). По наблюдениям Е.М.Вроно, детский вариант депрессии с суицидальными попытками (6-12 лет), отличается сильно выраженным соматическим компонентом в виде различных жалоб на общее недомогание, усталость, отсутствие аппетита, нарушение сна; дети становились малоподвижными, апатичными. Таким образом, клиника детских атипичных, по преимуществу маскированных и соматизированных, депрессий косвенно подтверждает наше предположение, что в силу недоразвитости рефлексивных структур самосознания в этом возрасте, дефицитарные состояния Я переживаются по преимуществу и исключительно телесно; пример тому — известный феномен повышенной "болезненности" детей в психологически неблагополучных семьях. Третья функция телесного языка, тесно связанная с двумя первыми, состоит в попытке до-вербальной коммуникации, контакта с Другим, когда сообщение иначе, как на языке телесных симптомов, не может быть передано — слов нет. Опыт психотерапевтической работы говорит, что наиболее часто телесный язык используется в этой своей функции, когда причиной пережитой психотравмы является физическое насилие, инце-стуозные посягательства, в частности. Следует иметь в виду также, что в раннем детском возрасте вербальные способности ребенка и лексический запас в какой-то мере ограничены и не приспособлены еще для осознанного переживания жизненного опыта подобного рода. И, наконец, четвертая функция соматизации состоит в ретрофлексии (обращении на себя) насильственного контакта с реальностью, своим вторжением нарушающего контактную границу Я — Другой. Соматизация становится симптомом-следствием ранения Другим, душевной или телесной травмы. Возникает ряд вопросов: как дешифровать соматизацию, каким образом выявить ее смыслы, в каких случаях соматизацию можно трактовать как детскую реакцию на насилие и т.д. Вообще говоря, телесный симптом содержит и "скрывает" в себе множество индивидуальных смыслов, открываемых и осознаваемых в ходе психотерапевтической работы благодаря диалогически-вопрошающей позиции терапевта — "А как это для Тебя?". Так, рвота пациентки М., случай которой будет представлен далее, имела для нее генерализованный смысл протеста против психологического и физического насилия, ясное "нет", на другом языке и адресно до лечения невыговариваемое. Наряду с индивидуальными смыслами, телесная экспрессия сохраняет и архетипические значения, обнаруживаемые, в частности, с помощью проективных методов. Согласно нашим экспериментальным исследованиям, расколотая структура образа Я у больных нервной анорексией позволяет уверенно говорить о нарушении процесса коммуникации со значимыми другими, вследствие чего "послание", обращенное Другому, меняет своего адресата. Обращенные близким, но фрустрирован ные потребности в защите, эмоциональной подпитке и пр., результируют в структуру ослабленного, истощенного Я, в то время как защитно-сформированное грандиозное Я демонстрирует черты перфекционизма, будучи в свою очередь инте-риоризацией жестко навязываемых родительских посланий, стандартов и "сценариев" (Подробнее об этом см. раздел П. 1.7.2 настоящего текста, также статью совм. с А.Н.Дорожевцом в кн.: Телесность: междисциплинарные исследования. М., 1991. С.67-70). Таким образом, и так называемые пищевые нарушения мы склонны рассматривать как следствие насилия в широком смысле слова. Добавим также, что использование в качестве симптомообразующего "детского" "прото-языка" (С.Шаш) поглощения-отвержения пищи еще раз подтверждает исходный тезис о повышенной виктимности пограничной личностной структуры вследствие сверхзависимости и низкого уровня дифференциации подструктур Я. Границы образа телесного Я не справляются со своими функциями "барьера", поскольку обладают высокой "проницаемостью" (С.Фишер и С.Кливленд), а следовательно, образ Я оказывается незащищенным, открытым любым вторжениям извне. Принимаются-поглощаются (интро-ецируются, по Перлсу) даже те воздействия, которые представляют угрозу психологической и телесной целостности Я, вредоносны или наносят ущерб. Соматизация становится своего рода сигналом бедствия, катастрофической реакцией организ-мического уровня сознания на непереносимость травмы. Использование "аварийного" языка соматизаций свидетельствует о расщеплении структуры образа Я. Функцию репрезентации Я берет на себя почти исключительно телесный пласт сознания, изолированный от вербальных и осознаваемых средств означивания. Перефразируя Фрейда, можно сказать, что ребенок знает, что у него болит, но он не знает, что у него болит. Погруженный в хаос тягостных чувственных переживаний, не обладая достаточно развитым категориальным аппаратом их опосредования, ребенок испытывает острую нужду в Другом. Выступая в качестве принимающего Другого, психотерапевт должен: не бояться разделить и пережить вместе травматичный эмоционально-чувственный опыт; помочь "обжить" его на языке образов действий, символов; обладать мужеством и честностью, чтобы поддержать пациента в поиске точных слов для называния вещей своими именами; позволить выразить гнев, горечь, обиду, стыд и адресовать их; разделить боль утраты, оплакать потерю; простить и принять прошлое, каким оно действительно было, и настоящее — какое оно есть. В успешной психотерапевтической работе достигается интеграция живого непосредственно-чувственного переживания здесь-и-те-перь-действительности с ее представленностью на языке значений и смыслов. Символизация. Согласно традиционной трактовке психоанализа, символ служит замещением запретного желания, его "невинным" прикрытием и частичным исполнением. Так, в известном примере из "Психологии обыденной жизни" З.Фрейд ссылается на детские воспоминания своего пациента в 5-летнем возрасте, старающегося с помощью своей молодой и привлекательной тети уяснить разницу между буквами m и n. "Не было никакого основания, — пишет Фрейд, — сомневаться в достоверности этого воспоминания; но свое значение оно приобрело лишь впоследствии, когда обнаружилось, что оно способно взять на себя символическое представительство иного рода любознательности мальчика"1. Еще более определенно выражался последователь Фрейда, К.Абрагам — символическая оболочка желания — это форма его искажения2. Сходного понимания психологической природы соотношения символа и желания (психотравмы, конфликта) придерживаются в школе современного структурного психоанализа (в частности, Ролан Барт)3. "Наше понимание символа близко к психоаналитическому пониманию: символ — это, грубо говоря, некий языковый элемент, который перемещает тело и позволяет увидеть, угадать некую площадку действия, нежели та площадка, с которой прямо говорит высказывание". Согласно Барту, символ, как и код (последний понимается как "корпус правил"), принадлежит к уже виденному, уже читанному, уже деланному (разрядка автора), т.е. относится к прошлому, а не настоящему использующего этот код рассказчика. В этом смысле символ действительно обесценивает, "девитализи-рует" объект желания с тем, чтобы сделать его приемлемым сознанию. Справедлив и иной ракурс видения символизации — как способа актуализации прошлого через его здесь-и-теперь презентацию. Символ, рождающийся в процессе психотерапевтического контакта, будет отличаться от "расхожего", в широком смысле — социально навязанного, своей жизненностью, чувственно-телесной наполненностью, а также — ясной принадлежностью Я и адресностью. Появление этих качеств — измерений символа обнаруживает динамику терапевтического процесса и может использоваться в качестве критериев его эффективности. Остановимся на двух формах символизации неосознаваемых переживаний — зрительно-образной и вербальной, каждая из которых предполагает элемент свободы от нормативной вы сокосоциализированной деятельности, чему соответствуют так называемые творческая активность и фантазия. Проективные методы, как известно, опираются на принцип проекции в продуктах фантазии символов бессознательного. Например, в зрительных образах, ответах в тесте Роршаха переживания страха агрессии и беспомощности перед ней звучат в ответах типа "распластанное тело", "проткнутый ножом ствол дерева", "рот, раскрытый в крике". Заключенные в них метафоры передают также "жертвенность" позиции Я, слабость границ и высокую их проницаемость, открытость агрессивным атакам, в том числе сексуальным посягательствам. Фрейд 3. Психопатология обыденной жизни. М., 1924. С.53. Абрагам К. Сон и миф. М., 1912. Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М., 1989, с.457. Рисуночные тесты (рисунок человека, несуществующее животное, рисунок семьи, дерева и др.) так же, как и свободное рисование, широко используемые нами в психотерапевтической работе, дают ценный диагностический материал еще до его осознания и вербализации пациентом. Проанализируем здесь рисунки одной из наших пациенток — жертв насилия. В самом начале работы, когда терапевту еще ничего не было известно о фактах насилия, пациентка начала рисовать самостоятельно, в качестве "работы над собой" между сессиями. Примечательно, что эти ее рисунки, как и фантазии, ассоциированные с ними, носили крайне абстрактный характер, были связаны с образами воздействия на нее каких-то мистических сил, энергию и информацию от которых она принимает. Использовались почти исключительно ахроматические цвета с обилием штриховки. Указанные особенности рисунков интерпретировались терапевтом как бессознательная проекция высокой тревожности и отчуждения части опыта, связанного с насилием. Затем образы стали приобретать большую конкретность, появилось изображение "рваной раны", "рубца". И это позволило начать работу с травматическими переживаниями, всего лишь следуя за спонтанно предъявляемыми пациенткой темами, по мере того, как они начинали допускаться в сознание. В серии последующих рисунков пациентка пыталась передать ощущение раздвоенности, противоречивости, что отражалось и в названиях рисунков: "удовлетворение и неудовлетворение", "любовь и ненависть — рана моя". На одном рисунке были изображены два сердца: меньшее в красном цвете — "чувство своей необходимости" и большее — в черном цвете, составленное из "осколков" - "чувство своей ненужности". Эмоциональная полярность проецировалась и на выбор цветов. Красным цветом пациентка, объединяя их в единое смысловое поле, изображала такие значимые объекты, как мать, радость, любовь, блаженство, желудок; черный цвет передавал чувства страха, ненависть, оскорбленность, жизнь. Динамика рисунков развивалась по линии обогащения их цветовой палитры: вместе с голубым цветом появились мечты, "жажда", "слезы сентиментальности", "поддерживающиеруки", "прохлада, поддержка и тепло". Многоцветию рисунков соответствует, как мы видим, появление и новых чувств, их более тонкая нюансировка. После года терапии прощальный рисунок, выполненный в мягких тонах зеленого, голубого, розового и коричневого цветов, изображал обнаженную пациентку, как бы свободно парящую в блаженно-расслабленной позе и был назван ею "Колыбель счастья". Рисунки и их совместный с терапевтом анализ помогли обнаружить естественный язык самовыражения пациентки, на котором и благодаря которому происходило эмоциональное отреагирова-ние ее ретрофлексированной агрессии сопротивления, прояснение телесных ощущений и чувств, нахождение их смысла и точная вербализация, обнаружение психотравмы, ее обживание, осознание и в конце концов прощение насильников-Других и самоприятие. Еще одно мощное средство самораскрытия — спонтанная вербальная речь — для себя — дневниковые записи, стихотворчество, речь пациента, обращенная к психотерапевту или значимым объектам окружения. Символика такой речи почти очевидна, настолько, что подчас достаточно простого привлечения внимания пациента к произносимым словам, чтобы могла начаться самостоятельная работа по обнаружению их метафорического смысла и "значения для меня". Так, одна из наших пациенток приходит к открытию, что "все слова имеют чувства" , а далее соотносит их с чувственно-телесными ощущениями и ищет пути смягчения и самостоятельного контроля соматических симптомов. Ниже приводим фрагмент из дневниковых записей пациентки, где она вскрывает смысл значимых для нее слов и выражений. “"Не пущу": мышцы около кадычка сильно жмут широкой лентой, с силой из легких выталкивается воздух, сжимается и подтягивается кверху желудок, выталкивая содержимое, нужен свежий воздух и убрать объект отвращения. "Омерзение": это чувство сложное. Оно вызывается непосредственно манипуляциями с телом. Реакция начинается с угрозы. Екает сердце, вздрагиваешь, перехватывает дух, появляется сильная тошнота. Если в этот момент не растеряться, оказать сопротивление внутренней силой, голосом и всем телом, то кровь равномерно разгоняется по всему телу, становится тепло, тошноты как не бывало, легкие полностью вдыхают и выдыхают воздух...” Конечно, далеко не сразу пациент становится "терапевтом самому себе", в большинстве случаев ухо терапевта слышит, глаза видят, но от пациента смысл сказанного им скрыт. Показателен в этой связи случай с К., страдавшей страхом "взглядов людей в транспорте". В процессе терапии вскрывались все новые и новые ситуации возникновения страха и его телесные проявления. Так, он оживал в терапевтической ситуации, когда К. смотрела в глаза терапевту и испытывала страх утонуть. Страх появлялся при приближении к объектам, о которые можно "обжечься". Страх впервые возник после того, как однажды, когда ей было 14 лет, К., принимая душ, заметила "взгляд отца". Некоторые телесные ощущения, испытываемые ею при страхе "так же, как и при разных сильных чувствах", воспроизводились в приятных фантазиях, например, в скакании на лошади. К. осознанно и целенаправленно культивировала в жизни независимость суждений... и не обнаруживала долгое время скрытых в символике симптомов глобальных проблем зависимости от взглядов других — в самом широком смысле слова, и амбивалентных чувств к сексуальным посягательствам отца (и мужчин вообще). Условная желательность симптома и связанное с ней сопротивление долгое время тормозили процесс терапии. Случай М., анализ которого приводится далее, дает богатую иллюстрацию символики таких классических, экзистенциальных, по Сартру, симптомов, как тошнота и рвота. Тошнота для этой пациентки была реакцией на "брезгливость перед лицом внешней жизни, ее мерзости, обид в магазинах, запахов в автобусе"4, они находились в том же семантическом поле, что и обида, отвращение, ненависть, паника, ничего не поделаешь... Соматические симптомы становились символической платой за чрезмерную податливость к вторжениям в телесное и символическое пространство Я, которым не могла противостоять пациентка. Смысл их не был понятен ни близким, ни врачам, ни ей самой, но он постепенно вскрывался, обозначался и по мере освобождения М. от зависимости и "интроектов" (по Ф.Перлсу) исчезали и телесные симптомы. Подведем итоги. До сих пор проблематика психологического и физического насилия не имеет единой теоретической и исследовательской парадигмы, в то время как психотерапевтическая практика ясно указывает на общность генеза пограничных расстройств и долговременных последствий посттравматического стресса вследствие насилия. В их основе лежит единый синдром зависимости как системообразующий радикал пограничной личностной структуры. В данном разделе автор позволил себе провести аналогию между так называемыми неадекватными родительскими установками и психологическим насилием. Более того, анализируя случаи из психотерапевтической практики, мы попытались доказать повышенную виктимность пограничных пациентов (в силу особой организации их образа Я и картины мира) к физическому насилию также. Безусловно, правомерность подобного подхода дискуссионна и требует дальнейшего изучения и верификации. Рекомендуемая литература Зейгарник Б.В. К вопросу о механизмах развития личности. Вестн.Моск.ун-та. Сер. Психология. 1979, № 1. Кон И.С. Открытие Я. М., 1978. Мясшцев В.Н. Личность и неврозы. Л., 1960. 4. Соколова Е.Т. Мотивация и восприятие в норме и патологии. М., 1976. 5. Соколова Е.Т. Проективные методы исследования личности. М., 1980. 6. Соколова Е.Т. Модификация теста Роршаха для диагностики нарушений семейного общения // Вопр. психологии. 1985, № 7. 7. Соколова Е.Т. Самосознание и самооценка при аномалиях личности. М., 1989. Соколова Е.Т. Особенности самосознания при невротическом развитии личности. Автореф. докт.дисс. М., 1991. Соколова Е.Т. Влияние на самооценку нарушений эмоциональных контактов между родителем и ребенком и формирование аномалий личности. Семья и формирование личности. М., 1981. Соколова Е.Т., Дорожевец А.Н. Исследование образа физического Я: некоторые результаты и размышления. Междисциплинарные исследования телесности человека. М., 1991. Соколова Е.Т., Федотова Е.О. Апробация методики косвенного измерения системы самооценок (КИСС) // Вестн. Моск. ун-та. Сер. Психология. 1982. № 3. 12. Соколова Е.Т., Чеснова И.Г. Зависимость самооценки подростка от отношения к нему родителей // Вопр. психологии. 1986, № 2. 13. Соколова Е.Т. Совместный тест Роршаха для диагностики нарушений семейного общения // Общая психодиагностика. М., 1987. Столин В.В. Самосознание личности. М., 1983. Фрейд 3. Печаль и меланхолия // Психология эмоций. Тексты. М., 1984. 16. Фромм Э. Иметь или быть. М., 1986. 17. Beck A.T. Cognitive therapy and the emotional disorders. N.Y., 1976. 18. Bowlby Y. The making and breaking of aff ectional bounds. L., 1979. Bruch H. Eating disorders. N.Y., 1973. Kernberg O. Borderline conditions and pathological narcissism. N.Y., 1975. Kernberg O. Severe personality disorders: psycho therapeutic strategies. N. Haven and London, 1984. Kohut H. The restoration of the self. N.Y., 1977. Mollon P., Parry G. The fragile self: narcissistic disturbance and protective function of depression // British J, of Med. Psychol. 1984. V.57. Rutter M. Maternal deprivation: New findings, new concepts, new approaches // Child Devel. 1979. 5, 2. . Schontz F.C. Body image and its disorders // Intern. J. of Psychiat. Med. 1974. V.5(4). Winnicott D.W. The maturational processes and the facilitaing environment. L., 1965. Witkin H.A. et al. Psychological differentiaion. N.Y., 1974. |
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Похожие:
База данных защищена авторским правом ©MedZnate 2000-2016
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям