Б. Т. Соколова в. В. Николаева

Скачать 5.2 Mb. Название Б. Т. Соколова в. В. Николаева страница 6/17 Дата конвертации 30.03.2013 Размер 5.2 Mb. Тип Документы

Л.С. Выготский (1983), А.Н.Леонтьев (1975) также акцентировали линию развития эмоций, связанную с идеей опосредования. В ходе развития психики становятся более многообразными и аффективно-когнитивные взаимодействия. Например, объект в зависимости от отношения к потребности может изменить знак своей эмоциональной окраски. Это проявляется, в частности, в известном феномене приобретении объектами индивидуального субъективно-окрашенного личностного смысла, что и создает эмоциональную пристрастность нашего восприятия. Все, что ассоциируется с объектами, способными опредметить потребность, становится близким и милым нашему сердцу, как в известной сентенции Лиса из "Маленького принца": "Я не ем хлеба. Колосья мне не нужны. Пшеничные поля ни о чем мне не напоминают. И это грустно! Но у тебя золотые волосы. И как чудесно будет, когда ты меня приручишь! Золотая пшеница станет напоминать мне тебя, и я полюблю шелест колосьев на ветру...". С другой стороны, эмоции, так же, как и все высшие психологические функции, проходят путь опосредствования, в частности через "интеллектуализацию", в Результате чего становятся подконтрольными и доступными осознанию. Такова в самом общем виде картина развития эмоций, с точки зрения формально-структурных характеристик этих психических образований. Депрессии представляют собой аномальные аффективные состояния прежде всего с формальной точки зрения: они (негативные эмоции) овладевают человеком, а не он испытывает их (владеет ими). В депрессивном состоянии рушатся все механизмы контроля эмоций, в депрессивное состояние "впадают", не чувствуя себя хоть в какой-то мере способными повлиять на свое состояние и объективный ход событий. С клинической точки зрения депрессивные состояния рассматриваются как синдром в рамках невротических или эндогенных заболеваний. Однако задачи нашего исследования требуют анализа психологической природы и содержания этого страдания. Феноменологически депрессии как особое аффективное состояние характеризуются доминирующим негативным реестром переживаний: угнетенным, тоскливым настроением, безнадежным восприятием будущего, жизнь безрадостна, неинтересна, лишена каких бы то ни было радостей и удовольствий. Гнетущее состояние может локализоваться в области различных частей тела — головы, конечностей, сердца — и сопровождаться рядом вегетативных нарушений (витальная депрессия). Центральным же переживанием является онемение, окаменение души, в терминологии старых авторов и клиницистов. Печаль, скорбь — центральное эмоциональное переживание при меланхолии. "Скорбь, — отмечает Спиноза, — есть известный род печали, возникшей из соображения добра, которое мы потеряли без надежды снова получить его", и далее "... она показывает нам наше несовершенство...". Переживание утраты, потери "блага" или объекта любви — будь то реальный человек или отвлеченная идея (свобода, идеал, отечество, самоуважение) — составляет основные темы депрессивного страдания. Но, замечает З.Фрейд (1984), в депрессивном страдании есть звено, не осознающееся пациентом — не всегда сам больной может ясно понять, что именно он потерял: "...он знает, кого он лишился, но не знает, что в нем потерял...". Не осознаются не только мотивационный, личностно смысловой аспект утраты, но и связь содержания манифестирующих чувств с отношением к бывшему объекту любви. В самом деле, почему столь сложно запутан и противоречив (не только для внешнего наблюдателя, но и для самого страдающего человека) весь испытываемый им клубок чувств, ведь при ближайшем рассмотрении самообвинения и самоуничтожения — лишь часть этих чувств? Во-первых, обращает на себя внимание композиционная завершенность картины депрессивных переживаний, каждое из которых последовательно обрывает связь с действительностью и другими людьми. Это иллюстрируется простым перечислением: исчезновение интереса к внешнему миру, задержка и отказ от всякой деятельности, потеря способности к продуктивной работе, утрата способности любить. Затем мы обнаруживаем удрученность, снижение самочувствия, самообвинения, самоуничижения, т.е. опустошение, обеднение и утрату важнейших аспектов своего Я. Все эти симптомы показывают, как Я становится центром, узлом переживаний пациента, иными словами, все более очевидной становится их нарциссическая природа. Более глубокий анализ открывает амбивалентность чувств к потерянному объекту любви, кроме любви и удрученности от ее утраты проявляются "все положения огорчения, обиды и разочарования, благодаря которым в отношения втягивается противоположность любви и ненависти (Фрейд 3., 1984). Амбивалентные чувства, испытываемые по отношению к самому себе, на самом деле адресованы Другому. Произошла подмена объекта любви, а его потеря обернулась потерей Я, что стало возможным благодаря отождествлению Я с оставленным объектом. Фрейдовская интерпретация, независимо от того, принимается она за научное объяснение или нет, поражает метафорической точностью анализа. Действительно, человек, потерявший нечто, к чему он был глубоко привязан, почти физически ощущает, как будто из него вырвали, изъяли часть его Я, внутри остается полость, пустота. И еще один феноменологически точный штрих. На каком-то этапе переживания реальной утраты символическая интроекция и идентификация с объектом любви необходима для смягчения горя, для постепенности разрыва нитей привязанности. Известно, что дорогие и потерянные нами люди, какое-то время как бы продолжают жить в сохраняющемся жизненном укладе, в мысленных разговорах, в которых мы пытаемся что-то доказать, додать... А на следующем этапе переживания утраты связь с этим другим начинает ощущаться как бремя, как "связанность". Вспомним мысленный разговор Маргариты с Мастером у Кремлевской стены накануне ее встречи с дьяволом Азазелло: "Если ты сослан, то почему же ты не даешь знать о себе? Ведь дают же люди знать. Ты разлюбил меня? Нет, я почему-то этому не верю. Значит, ты был сослан и умер ... Тогда прошу тебя, отпусти меня, дай мне, наконец, свободу жить, дышать воздухом". Диалог с утраченным Другим может осуществляться и в более сложных и скрытых формах, при поверхностном взгляде выступая как самообвинение, будучи на самом деле упреками в адрес Другого. Фрейд, таким образом, обнаружил за фасадом монологического самосознания депрессивного больного реальную его многоголосицу, где ясно прослушиваются по крайней мере два диалога. Один — когда одна часть Я, противопоставляясь другой, делает ее объектом критики; другой — между критикующим Я и той частью Я, которая отождествилась с утраченным объектом любви. Как нам представляется, в более поздних исследованиях связи депрессии с преморбидным нарциссичес-ким радикалом личности продолжают развиваться многие идеи З.Фрейда, изложенные им в "Печали и меланхолии ". 1.5.1. Психодинамические концепции депрессии В современных исследованиях депрессии ядром является самосознание; изучаются специфические особенности Я-кон-цепции и самооценки, их этиология и генез, связь с целостным модусом личности и стилем эмоционального реагирования. Сторонники психоаналитического направления традиционно акцентируют роль эмоциональной составляющей самосознания, специфика которой на феноменологическом уровне представлена сложным комплексом чувств ущербности, униженности, подавленности, а также чувством вины и стыда. Очевидно, что феноменология депрессивных переживаний достаточно многообразна, индивидуальна, не говоря уже о социокультурной детерминации тематического "обрамления" депрессивных эмоций, включая их конверсию и соматизацию. Задача синдромно-го анализа депрессивных переживаний и описание структуры и генеза "депрессивной личности " является одной из центральных теоретических и экспериментальных парадигм исследований последних десятилетий (Малер М., 1952 Кохут Г.,1977 Моллон Р., 1984 Теннен Г., и Херцбергер С, 1985). Основной дефект депрессивной личности заключается в особой хрупкости, уязвимости Я, в результате чего единственно надежным способом защиты от жизненных стрессов, потерь и разочарований оказывается "депрессивная тюрьма." И здесь, и в ходе дальнейших рассуждений очевидна аналогия с психоаналитической трактовкой происхождения и защитных функций невроза. Исследователи вновь возвращаются к идее детерминации аномалий личности в зрелом возрасте нарушением теплых и принимающих отношений с родителями в раннем детстве. В новых интерпретациях традиционной для психоанализа темы используется ряд специфических терминов, например, "объектные отношения", "Я-объекты", дефицит "нарциссического удовлетворения", что принципиально не меняет уже известных представлений, ранее развиваемых И.Боулби (1979), Д.Винникотом (1965), пожалуй, только возвращает к образной метафоричности раннего психоанализа. Еще З.Фрейд видел корни базового невротического конфликта в фатальной "утрате" родителей в качестве либидозных объектов. Согласно современным представлениям, эмпатически понимающие, любящие родители переживаются на определенной стадии детского развития не как самостоятельные внешние по отношению к ребенку фигуры, а как интериоризованные, функционально определенные части его Я. Последовательно и стадийно разворачивающийся процесс "психологического рождения", т.е. сепарация ребенка от родителей и индивидуализация результирует в здоровый нарциссизм Я, психические структуры которого представлены интернализо-ванными аспектами значимых Других, обеспечивающими эмоциональное самоприятие и уверенность в себе. Родительская неприязнь или условное приятие, напротив, способствуют раз-витию "фальшивого Я" (термин Д.Винникота), когда под маской демонстрируемого нереалистически идеализированного и грандиозного Я скрывается истинное — ослабленное и беспомощное, но реальное, аутентичное Я. Хрупкое, уязвимое Я можно сравнить с такой структурой самосознания, когда Я-идеал представляет собой интернали-зованный образ жестко регламентирующего, подавляющего и наказывающего Родителя, в то время как Я-реальное, неразвитое, несамостоятельное, постоянно испытывающее потребность быть любимым, оказывается в позиции Неблагополучного Ребенка. Естественно, что чувства подавленности, вины и стыда оказываются наиболее "готовой", сформированной реакцией на жизненные события. П.Моллон (1984) обращает внимание на возможность существования и иного спектра чувств, обычно игнорирующихся ранее, — чувств скрытой зависти, корни которой также уходят в нарушение детско-родительских отношений в раннем детстве, но она питает депрессивные переживания и взрослого человека. Отличительная черта скрытой зависти — враждебность, направленная на тех, кто лучше или успешнее и каким Я стать никогда не сможет. Зависть и ярость как дизъюнктивные, разъединяющие чувства, а также не одобряемые родительской инстанцией сверх-Я, не могут быть выражены прямо и непосредственно, а только как безнадежность и беспомощность. Представляющие фрустрированную потребность в сепарации — индивидуации, они существуют "отрезанными", отщепленными от истинного Я и не могут быть интегрированы в целостную Я-концепцию. Отметим, что психоаналитические исследования анализируют не процессы реального межличностного взаимодействия, а их интрапсихическую динамику, "диалог" структур "Супер-эго" и "Эго". Нормальное развитие Эго зависит от того, сумеет ли оно сбалансировать требования Супер-эго и процессы сегре-гации-индивидуации Я и какими чувствами будет сопровождаться этот процесс. Инфантильное Эго реагирует суженным спектром поведенческих и аффективных реакций субдоминантного типа независимо от интра- или экстрапунитивной направленности. Это реакции тревоги, вины, страха наказания, мазохистские реакции нанесения себе телесного или морального Ущерба (самонаказания), извинения, искупления вины, угодливой уступчивости. Согласием с родительской инстанцией Эго Удается обеспечить себе позитивную самооценку (Я — хороший), но дорогой ценой, расплачиваясь потерей самоуважения, зависимостью и поворачиванием агрессии против себя. Более активная позиция Эго включает прямые реакции вызова, неповиновения, обесценивания авторитетов или просьбы, мольбы и требования поддержки, одобрения, утешения. В более сложных формах Эго предпринимает специальные маневры в целях смягчения внутреннего напряжения: провокации наказания, избегание соблазнов, сокрытие правды, предвосхищение несправедливых обвинений с попытками самооправдания, рационализации, замещения, перемещение ответственности за содеянное на других (в том числе на Судьбу, Бога, Государство), уменьшение чувства вины через нахождение недостатков в других людях ("не я один такой"), вымещение и проекция на других, похожих на родительские фигуры, чувств, адресованных им. Все эти тонко описанные приемы внутреннего диалога имеют своей целью обеспечение Я чувства благополучия и самоуважения. В иной терминологии ту же мысль можно сформулировать иначе: Я воздействует на родительскую инстанцию Супер-эго, вовлекая своего партнера по внутреннему диалогу в изощренные игры и транзакции. Выигрышем служит чувство всемогущества (самоуважения), достигаемое за счет иденти фикации с желаемым авторитетным Другим, или, напротив, самоуважение сохраняется путем противопоставления себя, разотождествления с обесцененной авторитетной фигурой. Важно отметить несколько моментов: во-первых, феноменологически ясно оформленную, но не эксплицируемую автором мысль об аффективно-мотивационной детерминации когнитивных по своей природе стратегий, обслуживающих эмоциональную составляющую самосознания, проявляющуюся в чувстве субъективного благополучия или дискомфорта. Во-вторых, на описательном уровне представленная полихромная и тонко нюансированная панорама внутреннего мира личности, борющейся за свою индивидуальность и самоидентичность, вначале, в гене-зе своем складывается из реальных взаимоотношений ребенка с семейным окружением. В процессе межличностного взаимодействия формируются, хитроумно перенимаются от взрослого способы психологического воздействия на другого человека. Впоследствии усвоенные и интериоризованные ребенком, они становятся одновременно и средством интрапсихической саморегуляции и самозащиты, и средством регуляции реального внешнего общения, и средством воздействия на внутренний мир и душевную жизнь партнера по общению. Иными словами, "механика" саморегуляции, осуществляемая в форме внутреннего диалога, ни генетически, ни структурно, ни функционально не противопоставлена внешневыраженному общению со значимыми другими. Защиты, маневры и транзакции — психотехнические приемы, использующиеся как на интрапсихическом уровне, так и в межличностных отношениях. Возможность перевода этих отношений из внутреннего плана во внешний — один из широко известных психотерапевтических приемов гештальт-психотерапии, так же, как и более традиционно применяемые психодрама или ролевые игры, не говоря ужe о психотерапевтическом контакте и отношениях переноса контрпереноса. Последние годы прием вынесения вовне внутреннего диалога теоретически обосновывается и в отечественной литературе (Кучинский Г.М., 1988; Столин В.В., 1988; Родионова Е.А., Соколова Е.Т., 1991, 1993, 1995 и др.). 1.5.2. Когнитивные концепции депрессии Когнитивистская ориентация в исследовании депрессии, представленная и клиническими, и экспериментальными работами, сегодня не менее популярна. Два главных вопроса встают перед исследователями: структура и функции специфических познавательных процессов, задействованных в самосознании, — точнее процессов, благодаря которым формируется и стабилизируется Я-концепция (образ Я). Эти процессы принято обозначать как "релевантные Я" (по-видимому, отграничивая их от "релевантных Ид", традиционно изучавшихся в психоанализе). Учитывая терминологическую специфику, принятую разными авторами (Вольфорд А. и Моррисон А., 1980; Маркус Г., 1985), сюда относят процессы самоатрибуции, самовосприятия хранения и воспроизведения информации о себе (Маркус Г., 1977; Несби В., 1985), избирательное внимание и фокусировку на определенных аспектах своего Я (Карвер К., 1981; Шварзер Р., 1984), процессы самооценивания и саморегуляции. Для обозначения итогового продукта когнитивных процессов синонимично используются термины: Я-концепция, когнитивная составляющая, установки на себя, Я-схема, Я-модель. Содержательно более или менее тождественные, они подразумевают в то же время акцент на каком-то частном аспекте функционирования Я-концепции: способности прогнозировать и управлять своим поведением, предвидеть оценки окружающих, точно оценивать себя и корригировать неадекватное представление о себе. Ключевой и наиболее острый вопрос — о каузальных отношениях аффективной и когнитивной составляющей самосознания. В когнитивистски ориентированных исследованиях он решается в пользу последних. Именно систематически организованное, основанное на прошлом опыте и восприятии собственной эффективности представление субъекта о своем Я генерирует эмоциональные реакции, состояния и чувства ( Бек А., 1967, 1976,1983 Бандура А., 1983). Крайнее выражение этой позиции мы находим у Шварзера и Бека, реинтерпретирующих состояния, традиционно относимые к классу аффективных (тревога, стресс, депрессия) в когнитивных терминах. Не отрицая эмоциональных манифестаций депрессии, Бек тем не менее обратил внимание и акцентировал когнитивную составляющую и "обрамляющую" эмоциональных состояний. Выделенная им так называемая "когнитивная триада" охватывает негативные чувства, относящиеся к модальностям актуальной и перспективной оценки Я. Это, во-первых, низкая самооценка качеств, обладающих высокой субъективной личностной значимостью, чувство ущербности в каких-либо сферах психического функционирования, выражающееся в констатациях типа: "Я унижен", "Я неадекватен", что отражает в первую очередь потерю социального и личного престижа. Затем выделяется компонент атрибутивного каузального стиля, результирующий в самообвинения и самокритику: приписывание себе причинности и ответственности за неудачи, несоответствие стандартам, высоким притязаниям и идеалам Я. Наконец, третьим компонентом когнитивного депрессивного синдрома является утрата надежды, веры в себя, негативные ожидания, бесперспективно оценивающие модальность будущего, и как следствие — нерешительность в принятии решений и нарастающая зависимость, тенденция к инфантильному избеганию позиции Взрослого. Перечисленная триада когнитивных особенностей депрессивных состояний обладает также мотивационным статусом, т.е. определяет направленность желаний, мыслей и поведения депрессивного пациента. Бек вводит ряд важных концептов, позволяющих экстраполировать их на область нормального психического функционирования самосознания. Два вводимых им понятия представляют особую ценность для теории самосознания. Во-первых, это понятие внутренних правил и самокоманд или самонаставлений, посланий, понятие "личных значений". Раскроем содержание этих понятий. Любому принятию решений предшествует, согласно Беку, "взвешивание" внутренних альтернатив и способов действия в форме внутреннего диалога. Этот процесс включает несколько звеньев — анализ и исследование ситуации, внутренние сомнения, споры, принятие решений, логически приводящие к вербально формулируемым самокомандам (самонаставлениям), относящимся уже к области организации и управления поведением. Самокоманды относятся как к настоящему, так и к будущему, т.е. соответствуют модальности актуального и долженствующего Я, например, "время начинать работу" или "Я должен быть хорошим родителем, добиться власти или популярности." При неврозах и депрессиях самонаставления могут принимать форму сверхтребований, "тычков" и преследований самого себя. Даже в норме постоянные самоподстегивания могут быть весьма тягостными, в экви-зитных случаях приводят к навязчивости (при обсессивных неврозах). У паранойяльных психопатов самокоманды направляют действия к агрессии на враждебно воспринимаемое окружение: "отчитай его", "сделай то же самое с ним" и т.д. У тревожно-мнительных пациентов самокоманды направлены на приостановление или отказ от активных действий, если прогнозируется их неуспешность или слишком большая обременительность. Самонаказание (упреки и обвинения, самокритика) так же, как и самовознаграждение (удовлетворенность собой, самоуважение, гордость, похвала), представляет собой виды внутренних самокоманд. Самокоманды . (самоинструкции) выполняют широкие функции саморегуляций внутреннего состояния субъекта и его поведения в настоящем и будущем. На их основе складываются субъективные стандарты и оценки адекватности и эффективности своих действий, своей личностной привлекательности и ценности; они позволяют также предвидеть оценки окружения и меру своего влияния на них. Поскольку каждый человек склонен демонстрировать довольно постоянный и регулярный паттерн (стиль) самокоманд в отношении определенных ситуаций, резонно предположить, что стиль самоинструктирования производен от некоторой генерализированной и целостной системы общих правил, внутренних эталонов, с помощью которых производится актуальная и ожидаемая самооценка. Кроме этого, несомненно и то, что эта система стабилизирует и защищает Я, обеспечивая "равновесие" между ожидаемыми оценками, собственными стандартами и текущими состояниями и действиями Я. При депрессии в силу определенных искажений мыслительных процессов правила строятся на основе неверных оппозиций типа "не быть успешным — значит, быть полностью неуспешным". Бек называет этот вид искажения мышления "поляризованным" мышлением. Кроме ошибочных поляризаций, его характеризуют сверхобобщенность, абсолютизация оппозиций "все — ничего", "всегда — никогда", "хорошее — плохое". Эти особенности мышления парциально проявляются в отношении особо значимых конфликтных содержаний сознания. Ошибки мышления являются следствием "сверхвключенности Я", т.е. чрезмерной пристрастности, эгоцентричности, исключающей или сильно ограничивающей возможность объективного суждения о ситуации и своем Я. Интерпретация объективных событий и своего состояния осуществляется на основе "личных значений", детерминирующих ту или иную эмоцию. Согласно А.Беку, не эмоция порождает искажение восприятия и мышления, а, наоборот, специфическая оценка и интерпретация порождают соответствующую эмоцию. Например, в ответ на замечание авторитетного лица А реагирует гневом и яростью, В — стыдом и печалью. За реакцией А стоит общее правило: замечание со стороны авторитетного лица есть проявление его стремления к доминированию; самокоманда — я должна дать ему отпор. За реакцией В стоит другое правило и другая самокоманда: замечание со стороны авторитета означает, что он разоблачил мою слабость, теперь он плохо относится ко мне, если я хочу быть менее противной в его глазах, я должна вести себя иначе ("не высовываться", попросить прощения и т.д.). Второй стиль когнитивных интерпретаций ведет к депрессивному модусу переживаний. Теория объективного самосознания Р.Виклунда и С.Дьювала (1980) и выполненные в ее русле экспериментальные работы также привлекаются для иллюстрации ведущей роли когнитивных процессов в порождении чувства Я, в частности, негативного круга. Предполагается, что фокусировка на собственном Я, когда объектом осознания становится внутренняя субъективная реальность, неизбежно ведет к расширению поля осознания за счет более выпуклой представленности в нем негативных качеств Я. а следовательно, и к негативной самооценке. Специальной организацией экспериментальных условий можно регулировать уровень объективного самосознания и "знак" самоотношения: с этой целью используют обратную связь о психофизиологическом состоянии, присутствие зеркала или зрителей, видео- и аудиозапись. Тревожность, неуверенность и дискомфорт не обязательно порождаются внутриличностными конфликтами — они также могут вызываться внешними социальными ситуациями, перед лицом которых субъект с большой вероятностью прогнозирует неуспех, недостаточно компетентное поведение, "неуклюжесть" в организации делового общения. Предвосхищение публичного неуспеха ответственно и за чувства смущения, замешательства, застенчивости. На уровне личностных черт подобные эмоции возникают преимущественно у лиц, характеризующихся так называемым "публичным самосознанием". Им свойственно воспринимать самих себя в качестве социального объекта, открытого для публичного обозрения (Басе А., 1980), поэтому в фокусе осознания оказываются аспекты Я, более всего доступные внешнему наблюдению: лицо, голос, внешность, телесная экспрессия. Контроль и манипуляция этими аспектами Я спонтанно и бессознательно используются человеком в качестве защитного "ухода" от социальных ситуаций, в которых ощущается собственная неэффективность. Отрицательные последствия сверхфокусировки на переживаниях Я сказываются в нарастании субъективной беспомощности, развитии депрессивного стиля восприятия реальности своего Я. Важным субъективным конструктом, конституирующим итоговое самоуважение личности, является воспринимаемая (ожидаемая) самоэффективность, понимаемая как тенденция воспринимать результат выполнения задачи как следствие своей собственной способности (Бандура А., 1977). Существует несколько источников обратной связи и соответственно стратегий подтверждения самоэффективности. Во-первых, это активность субъекта по овладению ситуацией, разрешению определенного круга проблем; во-вторых, прямые оценки и выражаемые чувства других. Так, снисходительная жалость учителя дает понять ученику, что он, вероятно, глуп, а потому и не способен хорошо учиться. Кроме того, возможность сравнения уровня собственных достижений с социальными стандартами и достижениями других людей ориентирует на высокие стандарты, наконец, убежденность и вера в самоэффективность также побуждают к развертыванию стратегий поведения, ее подтверждающих. Сформировавшись под воздействием обратной связи от собственных поступков и оценок окружающих, самоэффективность теперь вторично начинает оказывать влияние на выбор стратегий поведения и ожидаемые оценки. Самоэффективность побуждает к интенсификации усилий по преодолению трудностей даже при неудачах, что естественно, так как люди, уверенные в своих способностях, более толерантны к фрустрациям; неуспех при низкой самоэффективности подкрепляет ожидаемое низкое самоуважение, снижает интенсивность мотивации достижения, переориентирует фокус самосознания с задачи на аспекты Я, которым и атрибутируется ответственность за неудачу. Активность по преодолению внешних трудностей субъективно лишается смысла и прерывается. Ожидаемая самоэффективность может работать, таким образом, как мотивационная детерминанта поведения и самосознания, побуждая к активному самоутверждению. По-видимому, избранная в качестве некоторой генеральной линии или жизненной стратегии личности самоэффективность должна приводить к систематической переоценке уровня своих возможностей и самооценки. Р.Баумейстер и М.Джонс (1978) описали такой стиль под названием самоублажающей или самовозвышающей тенденции к защите и поддержанию высокого уровня самоуважения и позитивной Я-концепции. С.Куперсмит (1965) также обнаружил, что подростки с высокой самооценкой более адаптивны, актиdны, удовлетворены собой и имеют более кооперативные отношения с родителями и сверстниками, чем подростки с низкой самооценкой. Признается, что высокая позитивная самооценка выполняет защитно-компенсаторную функцию снижения пред-Расположенности к депрессивным аффективным расстройствам (Элайк М., 1985; Абрамсон Л., 1977). Возможно также, что самоублажение" следует рассматривать не в качестве целостной и пролонгированной личностной стратегии, а лишь в качестве средства, тактики, подходящей только к ограниченному классу ситуаций. Действительно, имеются некоторые аргументы, в том числе и экспериментальные, в пользу подобной точки зрения. Оказалось, что эффект самовозвышения отмечался только в условиях "публичности", в конфиденциальных условиях люди могут реагировать противоположным образом (Баумейстер P., 1987). В первом случае парциально заниженная самооценка компенсировалась таким же парциальным завышением; в приватных условиях, напротив, парциальная негативная самооценка результировала в целостное негативное самоотношение. Дж. Гринберг и Т.Писшински (1985) полагают, что этот эффект порождается в эксперименте так же, как и в обычной жизни, ожиданием условного приятия и желательной оценки от значимых других. Компенсаторное завышение самооценки объяснимо и исходя из предположения о двух независимо функционирующих источниках самоотношения — потребности в самоуважении и потребности в эмоциональном приятии (Столин В.В., 1983) Будучи интериоризованным паттерном двух типов родительской любви (отцовской и материнской, по Э.Фромму), они результируют в самосознании в аутоуважение и аутосимпатию; последняя по принципу "предохранительного клапана" повышается, если фрустрируется самоуважение. Исследование пациентов с депрессивным синдромом позволило уточнить некоторые факторы, определяющие выбор стратегии самоотношения (Соколова Е.Т. 1989, 1991). Мы предположили, что к самоублажающей стратегии будут прибегать лица с выраженным истероидным личностным радикалом, в то время как для шизопсихастенической акцентуации более типичной окажется атрибутивная стратегия тотальной или парциальной самоэффективности. По данным методики управляемой проекции (МУП), выделились два типа самоотношения: с симпатией и уважением и с симпатией и неуважением. Опираясь на анализ текстов приписывания, можно обнаружить достаточно выраженные оппозиции, в которых конструируется Я-образ. Для больных первой группы позитивный полюс шкал представлен качествами, атрибутируемыми похожему персонажу А, отрицательный — противоположному по своим характеристикам персонажу В. Позитивное самоотношение обосновывается, следовательно, путем нескольких защитных стратегий. Одна из наиболее распространенных заключается в акцентировании и прямом приписывании разнообразных привлекательных нравственных качеств — трудолюбия и откровенности, бескорыстного служения делу, принципиальности, порядочности и высокоморальности, способности к самоотдаче и самопожертвованию в дружбе и любви. Вторым механизмом защиты позитивного самоотношения является лишение непохожего персонажа каких бы то ни было вызывающих симпатию качеств и приписывание таких черт, которые позволили бы eще больше оценить и оттенить "хорошесть" похожего персонажа. Например, если для А гарантией успеха в профессиональной сфере являются трудолюбие, интерес к предмету и широта знаний, то к В успех приходит случайно, как к баловню судьбы. благодаря, а как бы вопреки личностным качествам. То же относится и к общению. Персонаж А обладает всеми добродетелями, позволяющими ожидать от других ответного чувства; персонаж В, напротив, эгоистичен, корыстен, любит только себя, на дружбу и любовь не способен. Субъективно кажется эффективным также прием, который условно можно назвать "умением из очевидной слабости или недостатка сделать добродетель". Так, эмоциональная несдержанность, часто приводящая к конфликтам в общении, трансформируется в принципиальность, тонкость и артистичность; замкнутость — в альтруизм, нежелание перекладывать свои беды на плечи друзей и близких. Фальшивость, надуманность, в значительной степени нереалистичность подобного представления о своей личности вскрываются в процедуре "треугольник общения", позволяющей сопоставить прямое самоотношение с ожидаемым; оказывается, что последнее вовсе не подтверждает установку на полное самоприятие. От непохожего персонажа ожидаются чувство превосходства, общение свысока, снисходительность. В свою очередь А испытывает тайную зависть к своему антиподу. Подобная структура ЭЦО заставляет предполагать, что за демонстрируемым фасадом сверхблагополучного самоотношения и самоприятия скрывается глубоко конфликтное Я, резистентное к развитию и изменению. Портрет противоположного персонажа В в определенном смысле может рассматриваться как перспектива личностного изменения в направлении большей социальной адаптированности, коррекции некоторых личностных черт, предрасполагающих к повышенной сензитивности, уязвимости. Полное отвержение персонажа В объективно более социально и личностно успешного, означает отсутствие установки на самоисследование, рефлексию и изменение базовых черт личности, ее стиля. Интактность личности обеспечивается массивным задействованием механизмов психологической защиты, маскирующих и искажающих истинный образ Я, вследствие чего сохраняется и инкапсулируется сверхпозитивное защитное самоотношение. Его внутренняя конфликтность вскрывается в процедуре "треугольник отношений", где похожий персонаж А испытывает амбивалентные чувства к своему антиподу — зависть, желание походить на него и в то же время раздражение. От персонажа В ожидается снисходительное, свысока отношение, общение между ними абсолютно невозможно. Напрашивается аналогия с расколотой" структурой самосознания, где, в сущности, слабое и неблагополучное Я защищается формированием структуры сверхуспешного и морального Я. Благодаря стратегии самоприукрапшвания и полного вытеснения негативной информации о своем Я оказывается достижимым достаточно высокий уровень самоприятия (0,5-1,0 по КИСС). Возникновение депрессии является сигналом, что сложившийся стиль эмоционального реагирования, включающий расщепление Я, вытеснение, проекцию, формирование реакции оказался неэффективным. Депрессия становится экстремальным защитным механизмом, с помощью которого пациент бессознательно надеется сохранить привычно-благоприятное (в сущности, идеализированное и фальшивое) представление о своем Я. Депрессия также является симптомом экзистенциального кризиса, своеобразным предупреждением — "дальше так обманывать себя опасно", последним шансом на обретение своего истинного Я. Для рассматриваемой группы больных "поиск себя" затруднен в силу невыраженности (за счет вытеснения и конверсии) переживаний смысла Я. Болезненная симптоматика целиком центрирована на телесном неблагополучии; ипохондрическая фиксация отодвигает на задний план душевное неблагополучие. Значимость именно этих переживаний для понимания причин депрессивного состояния не осознается, не предъявляется в жалобах, а потому вне специальной психотерапевтической и психокоррекционной работы оказывается недоступной для самоанализа. В ходе психодиагностической работы с психологом некоторые больные вскользь упоминают о тягостных переживаниях, связанных с неблагоприятными жизненными ситуациями, однако склонны рассматривать их не в качестве действительной причины своего болезненного состояния, а лишь в качестве обстоятельств, обостряющих их основные соматические симптомы. Между тем у каждого из наших больных имелись обстоятельства, в той или иной степени угрожающие социальному статусу ( вынужденный уход с работы, инвалидность) или личному благополучию (разлука с единственным любимым сыном, развод). Во всех случаях те или иные личные и характерологические особенности пациентов так или иначе провоцировали или прямо были ответственны за жизненный крах, однако, никогда больные не стремились понять степень своего личного участия в конфликтных ситуациях, обвиняя других или злую судьбу. Складывался порочный круг, блокирующий осознание своего Я, а следовательно, оказывался невозможным выход из депрессивного модуса жизни. Усредненный профиль MMPI у этой группы больных показывает пики по 1-й и 3-й шкалам, что может быть интерпретировано в клиническом плане как соматизация депрессии; в характерологическом — указывает на эгоцентризм, желание выглядеть в выгодном свете, нравиться другим. По данным теста Люшера, на первый план выступают жажда любви, нежности и сочувствия, нереалистическое инфантильно-романтическое мировосприятие, стремление к самоутверждению и неверие себя, глубокое разочарование и упадок сил, чувство безнадежности, пустоты и потери. В качестве "особого феномена" для данной группы боль-ыx выделяется слитность, нерасчлененность осей симпатии и уважения на обоих полюсах: если персонаж оценивается позитивно, то далее следует приписывание ему качеств, достойных уважения, и симпатии; тот же феномен присутствует и при негативном отношении к персонажу, например: "Думаю, что мать она будет хорошая. Она девушка справедливая и будет воспитывать своих детей в должном порядке", против — "Может быть, профессия ее особенно не привлекает, просто надо где-то работать. Возможно, это не спокойствие, а равнодушие' . Создается впечатление, что у этой группы больных не срабатывает описанный В.В.Столиным (1983) защитный механизм разрыва полюсов, т.е. независимого движения осей симпатии и уважения. В согласии с таким механизмом защиты внутренняя логика субъекта при осмыслении им личностного Я такова: "Из того, что есть за что не уважать себя, не следует, что я не должен себя любить". У данной группы больных все обстоит иначе: аффективно-насыщенное отношение симпатии — антипатии активно и направленно трансформирует когнитивный образ Я и устанавливает симметрично-подстраивающееся равновесие аффективных и когнитивных составляющих самосознания. Для второй группы больных (отношение больных к персонажу А с симпатией и неуважением, к В — с уважением) в структуре ЭЦО на первый план выступает противопоставление Я и не-Я по категории самоэффективности. Персонаж А откровенно не соответствует требованиям социальной жизни, личным стандартам и ценностям: плохой работник и специалист; муж, не обеспечивающий материально семью и не удовлетворяющий жену в интимных отношениях, друг, не очень надежный и т.д. Персонаж; В, напротив, грамотный, знающий свое дело специалист, способный достичь престижного положения, благополучный муж и семьянин, хороший друг. Источник личного и социального благополучия больные видят прежде всего в хорошем здоровье; свои же неудачи приписывют непосредственно Расстроенным нервам, беспокойному характеру, недостаточной решительности. Таким образом, самоэффективный не-Я становится в позицию недостижимого идеала, по отношению к которому Я занимает позицию слабого неблагополучного Ребенка. Для этой группы больных защитной становится откровенная беззащитность. Констатация своей неуверенности, дефицитарности, психической ущербности указывает, что в качестве преград самореализации больные мыслят либо присущие им от Рождения качества, либо приобретенные ими в результате болезни. Но и в том, и в другом случае они не мыслятся в перспективе изменения. Настоящее безрадостно, но будущее не лучше и не может быть иным. Жизненные неудачи непосредственно вытекают из индивидуальности моего Я, но Я есть Я, а не-Я — не Я, и здесь изменить что-либо невозможно. Таким образом, у этой группы больных феноменология душевных переживаний полностью идентична описанной А.Беком (1976) депрессивной триаде. Внутренняя картина болезни, представленная жалобами на собственную дефицитарность, некомпетентность, беспомощность, говорит о возникновении феномена "объективного самосознания", однако негативные чувства в адрес Я частично гасятся защитным механизмом "деревянная нога", что сохраняет устойчивость аутосимпатии. Есть ли соответствие между структурой эмоционально-ценностного отношения к себе и определенным характерологическим профилем? Актуальное состояние этих больных характеризуется устойчиво сниженным фоном настроения, идеаторной и моторной заторможенностью, жалобами на нарушение сна, аппетита и т.д., и тем самым определяется как классическая депрессия. Эта категория больных производит впечатление замкнутых, молчаливых, пессимистичных людей. Данное депрессивное состояние выражено в профиле личности (по методике MMPI), который также отражает и устойчивые личностные черты этой группы больных. К ним относятся повышенное внимание к отрицательному опыту, внутренняя напряженность, низкая способность к вытеснению. В своей деятельности личность такого типа руководствуется главным образом не потребностью достичь успеха, а стремлением избежать неуспеха. Кроме того, имеются определенные трудности межличностного взаимодействия из-за свойственной таким людям нерешительности, повышенной мнительности. По данным теста Люшера, диагностируется фрустрация аффилятивной потребности и потребности в самоуважении; по данным КИСС, у больных этой группы уровень самоприятия снижен (0,3-0,9). Ранее мы предположили, что идентификация с похожим персонажем и осуществленный в ней выбор аутоидентичности как бы непроизвольно и автоматически порождают симпатию к Я-подобному. В литературе, однако, имеются концепции, заставляющие думать о более сложном комплексе чувств, если сравнивать процедуру МУП с ситуациями возникновения феноменов объективного самосознания, внутренней фокусировки внимания и самоконфронтации (Дьювал Си Виклунд Р.). Согласно этим концепциям, следует заключить, что, чем больше недовольство различными аспектами своего Я, тем интенсивнее неприятные чувства при конфронтации со своим Я. Следовательно, в МУП, "встреча" невротика или депрессивного пациента со своим зеркальным двойником (персонажем А) должна вести к негативной самооценке. Экспериментальные результаты показывают, однако, что понижение самоуважения, а тем более угроза аутосимпатии сопровождаются защитными реакциями, возвращающими Я позитивное эмоционально-ценностное отношение. Можно ожидать далее, что для некоторых лиц, чьи переживания собственной дефицитарности чрезмерны, ситуация самоконфронтации столь непереносима, что они будут прибегать к различным способам самообмана. Полное вытеснение, неознание в себе негативных черт, своих неудач или отрицательных эмоций плюс самоприукрашивание — наиболее характерные тактики самообмана. Чем больше рассогласование между "потребной" позитивной самооценкой и информацией о реальном образе Я, тем сильнее будет выражена стратегия самообмана и избегания. Действием именно этих (но не только их) стратегий защиты самоотношения можно попытаться объяснить феномены полностью позитивного самоотношения у невротиков и депрессивных пациентов (СУ), но почему все-таки другая часть пациентов демонстрирует в адрес Я неуважение (при сохранении аутосимпатии)? Психологический механизм этого типа самоотношения станет более понятным, если вспомнить дискуссию о концепциях самопостоянства и самовозвышения, активно ведущуюся в последние годы в зарубежной литературе (Страугер Дж., 1975; Теннен А., 1985; Сванн В., 1987). В самом общем виде ключевые позиции двух конкурирующих концепций сводятся к следующему. В рамках теории самопостоянства постулируется потребность поддержания стабильного образа Я, поскольку последний обеспечивает прогнозируемость и подконтрольность своего поведения и реакций других людей. Сванн развил далее эту формулировку, предложив развитие индивидом специальных когнитивных и поведенческих стратегий, подтверждающих информацию о себе; даже если она и является негативной, все равно она субъективно кажется более достойной доверия и диагностически точной, поскольку согласуется с уже сложившейся имплицитной теорией Я. Концепция самовозвышения, напротив, утверждает, что Центральная мотивация Я — повышение самооценки. Причем, если согласно первой концепции люди с негативной самооценкой будут предпочитать негативную обратную связь, то в соответствии со второй концепцией они будут более сензитивны к положительной обратной связи, поскольку потеря самоуважения должна быть компенсирована позитивной самооценкой. Сванн полагает, что обе концепции могут быть интегрированы, если различать когнитивные и аффективные процессы самооценивания; на когнитивном уровне субъект стремится к сохранению стабильного образа Я, на аффективном — к повышению самооценки. Таким образом, люди с негативной Я-концепцией будут испытывать амбивалентные чувства в ответ на неблагоприятную обратную связь. Возвращаясь к обсуждению одного из вариантов интетрального ЭЦО (с симпатией и неуважением), можно предположить, что своим происхождением он обязан сочетанному действию двух упомянутых выше закономерностей. Эксплицированное в атрибуциях персонажу А пониженное самоуважение из-за очевидных неудач в профессиональной и лично-интимной жизни компенсируется повышением аутосимпатии. Эта интерпретация согласуется с точкой зрения ряда других авторов, в частности, полагающих, что той же цели (повышения самооценки) служат и некоторые другие когнитивные стратегии, а именно: ассиметричная атрибуция успеха и неудачи (Брэдли Г., 1978), тенденция редуцировать неблагоприятное социальное сравнение и использование самоуравновешивающих стратегий (Туке Дж. с соавт., 1981). Элайк также предполагает существование двух независимых, но взаимодействующих интегральных тенденций: потребности в подтверждении (т.е. поддержании и стабилизации) знания о самокомпетентности и самоэффективности и потребности в защите позитивного образа Я, каждая из которых "обслуживается" выработкой определенных когнитивных стратегий. Например, восприятие и оценка черты как контролируемой или неконтролируемой Я и приписывание себе позитивных и контролируемых черт повышает чувство уверенности в себе и самоэффективности. Таким образом, создание позитивного эмоционально-ценностного самоотношения прямого повышения самоуважения — первая когнитивная стратегия самовозвышения. В текстах приписываний в МУП эта стратегия реализовывалась в приписывании персонажу А (Я) трудолюбия, ответственности, альтруизма, профессионального мастерства. Другая стратегия, обнаруживающаяся у наших пациентов, заключалась в признании в себе негативных качеств, но только таких, за которые, по их мнению, они не могли нести личной ответственности (приписывание Я внешнего локуса контроля). Если пациенты видели причину снижения своей профессиональной компетентности или семейных неурядиц в "головной боли", треморе рук", "нервном срыве" или "трудном характере", то, демонстрируя самоотношение с симпатией, но неуважением, они, тем не менее, могли сохранять достаточно высокий уровень самоприятия (0,3-0,8 по КИСС), прибегая к известному защитному приему "деревянная нога" (Берн Э.). В субъективной логике пациента эти недостатки вовсе не исключали, а даже, напротив, как бы акцентировали его особенную моральность, хорошесть", что позволяло опять-таки путем наращивания аутосимпатии компенсировать снижение самоуважения. Обсуждая полученные результаты в более широком контексте проблемы аффективно-когнитивного взаимодействия, представляется правомерным и здесь увидеть проявление закона когнитивного подтверждения аффективного отношения. Когнитивные стратегий представляют собой разнообразные внутренние действия, служащие стабилизации образа Я и уменьшению диссонанса между когнитивными и аффективными компонентами самосознания. 1.6. Индивидуально-типологические стили стабилизации и защиты позитивного субъективно-выгодного самоотношения Под стилем защиты и поддержания позитивного самоотношения понимается относительно постоянная на длительных отрезках времени и индивидуально очерченная у каждого человека система внутренних и внешних "психотехнических" действий, нацеленных на "снятие" конфликта в сфере самосознания таким образом, чтобы обеспечить стабилизацию самоотношения и сохранение (частичное или полное) позитивной установки в адрес Я. Развитое и дифференцированное позитивное самоотношение предполагает самоприятие одновременно в двух ценностно-смысловых позициях, модусах личности: в модусе активного, самоэффективного, успешного Я и в модусе спонтанного, любящего, "теплого" Я. Напротив, парциальное или фрагментарное самоотношение реализуется посредством усечения одной из осей целостного самоотношения — аутосимпатии или самоуважения. В опубликованной нами монографии "Самосознание и самооценка при аномалиях личности " (М., 1989) изложены результаты изучения индивидуально-типологических предпочтений в формулах и стилях защиты самоотношения, обнаруженные у больных неврозом, депрессивных пациентов и пациентов семейной психологической консультации. Гипотеза исследования заключается в следующем. Уровень психологической дифференцированности, операциональными коррелятами которого выступают полезависимость и степень дифференцированности Я-концепции, существенно определяют ее индивидуально-типологические особенности, стили защиты и поддержания позитивного самоотношения и "профиль" взаимодействия аффективных и когнитивных образующих самосознания. Изучению этой проблемы, в частности, было посвящено Диссертационное исследование, выполненное под нашим руководством И.М.Кадыровым (1990). Обобщение результатов эмпирических исследований позволяет нам сформулировать ряд общих положений о специфических структурных характеристиках самосознания (Соколова Е.Т., 1991). Одной из особенностей "примитивной" малодифференцированной организации сознания является непереносимость амбивалентности и противоречия, невозможность существования в субъективной картине мира и образа Я "хорошего" и "плохо-го". Эта архаичность человеческого сознания нашла отражение в фольклорных и литературных произведениях в существовании парных персонажей, один из которых олицетворяет Добро, другой — Зло. Таковы образы злой Мачехи и доброй Феи, Бармалея и Айболита, Волка и Зайца. С психологической точки зрения подобный литературный прием опирается на механизм проективной идентификации, позволяющий снять неопределенность приписыванием другому полностью отвергаемых или желаемых, но недостижимых качеств. Архетипические образы Тени и Двойника иллюстрируют более глубокое и тонкое понимание душевной жизни, где Добро и Зло как части единого целого проникают друг в друга, не могут существовать одно без другого, а иногда просто меняются местами. Таковы, например, герои Достоевского, данные в одновременности, в сосуществовании и взаимодействии своих внутренних противоречий, выступающих в форме внешнего диалога между персонажами-двойниками. Каждый из персонажей служит зеркалом для героя, помогает проявить и опознать какую-то неизвестную, ранее потаенную грань его души, позволяет ей ожить, воплотиться и быть услышанной Другими. По мнению М.Бахтина, "диалогические отношения — явление гораздо более широкое, чем отношение между репликами композиционно выраженного диалога, это — почти универсальное явление, пронизывающее всю человеческую речь и все отношения и проявления человеческой жизни, вообще все, что имеет смысл и значение"1. Вскрыть специфику, индивидуальные особенности диалога — значит, понять внутренний мир человека, его нравственное и мировоззренческое отношение к другим людям и собственной личности. Согласно развиваемой нами концепции, психологические конфликты тогда становятся препятствием личностному росту и самоактуализации, когда прерывается, "расщепляется" взаимодействие, диалог Я-образов, каждый из которых, являясь существенной частью Я-концепции, силится "заявить о себе", заговорить" и "быть услышанным", но не принимается за "свой", отторгается или защитно трансформируется. Наиболее известен невротический конфликт между "Детским" и "Родительским" Я-образами, хотя в принципе ими могут быть любые, образовавшиеся в результате дихотомического противопоставления, аспекты личности, втянутые в реципрокные отношения. Иначе их можно назвать стереотипными ролями, идентификационными клише, представляющими искажение некоторых спонтанно и естественно функционирующих частей Я, и т. п. (Берн Э., Пассонс Р., Перле Ф., Рейнуотер Дж., Сатир В.., и др.). 1 Бахтин М.М., М. 1979. С.49 В процессе психотерапии благодаря вынесению вовне внутреннего диалога и его переадресации сначала терапевту, а затем реальной значимой фигуре удается восстановить разрушенные связи между отвергнутыми или навязанными извне хорошими" и "плохими" Я-образами. Удается также очистить внутренний диалог от вмешательства "чужого голоса" (затверженных родительских наставлений, например), идентифицировать свой и обнаружить его истинного "адресата". Признание и принятие всех аспектов своего аутентичного Я в противоположность "условному самоприятию" обеспечивает интегрированность Я-концепции, утверждает Я в качестве мерила самого себя и своей позиции в жизненном пространстве. Внутренний диалог здесь выполняет функции прояснения и утверждения самоидентичности, а его конкретные формы, причины возникновения и мотивы указывают на степень гармоничности — противоречивости, зрелости самосознания (Соколова Е.Т., 1992, 1995). В качестве особого внутреннего диалога, обнаруживающего внутреннюю природу невротического конфликта, рассматривается взаимоотношение между Всемогущим и Зависимым Я в структуре "расколотого" самосознания как отражение базового невротического конфликта между двумя мотивационными ориентациями: быть вместе, принадлежать, "зависеть" и "быть собой", "стремиться к совершенству и свободе". Расщепление самосознания и выделение двух относительно независимых его образующих, вбирающих в себя диаметрально противоположные качества образа Я, свидетельствует о нарушении его внутренней целостности, интегрированности, прежде всего — самопоследовательности и самоидентичности. Целью подобных трансформаций и искажений самовосприятия является достижение позитивного, "радужного" защитного самоотношения. Анализ таких специфических защитных тактик, маневров, образующих стиль защиты самоотношения, составляет предмет проведенного цикла исследований (Соколова Е.Т., 1989, 1991, Кадыров И.М., 1990). Полученные данные подтверждают наличие тесной связи между уровнем психологической дифференцированности (стилем личности) и особенностями организации и функционирования Я-системы, что находит выражение: а) в существовании устойчивых паттернов взаимодействия в структуре "Я — Другой" (активность — пассивность, доминирование — подчинение, зависимость — автономность); б) в стиле эмоционального реагирования (баланс позитивных-негативных эмоций, тип эмоционального контроля); в) в преобладающих стилях защиты и поддержания субъективно-выгодного самоотношения; г) в балансе эффективно-когнитивного взаимодействия в структуре самосознания. В группе пациентов с низким уровнем психологической дифференцированности преобладают следующие типы самоотношения и стратегии защиты. 1.6.1. Стиль "эмоциональной подпитки или утоления эмоционального голода" Качественный анализ всего массива эмпирических данных показывает, что в большинстве случаев центральное место в структуре болезненных переживаний занимают острые аффективные реакции "потери", вызванные распадом эмоциональных связей с близкими: уходом или смертью супруга или возлюбленного, отсутствием или нехваткой любви и понимания в семье. Для пациентов характерно переживание себя в пассивно-страдательном ключе, как "ни к чему не способных", "никому не нужных", "обманутых жизнью и близкими". Их психологическое самочувствие полностью определяется отношением к ним объекта привязанности1. Собственное благополучие и счастье субъективно связываются с возможностью получить — заботу, внимание, материальную обеспеченность: "муж должен заботиться о ней и детях, тогда у нее всегда было бы много положительных эмоций. Отсутствие этого ее угнетает, иногда делает необыкновенно злобной, в общении с мужчинами привлекает материальная поддержка, защита от невзгод". Позитивное самоотношение как бы "подпитывается" реальным и ожидаемым отношением Другого, рассматриваемого исключительно в качестве "эмоционального донора". От того, в какой мере Другой выполняет эту функцию, зависит и переживание собственной самоценности или ее полное крушение ("поиграют с тобой и бросят, как ненужную игрушку"). Заметим, что отношения между беспомощным, малосильным "подпитываемым Я" и "подпитывающим Другим" достаточно амбивалентны: Я полностью зависимо от удовлетворяющего все его потребности Другого ("мечтает о муже, который делал бы все в соответствии с ее изменчивыми желаниями") и в то же время испытывает скрытую враждебность, страх "отвержения", "предательства", "равнодушия". Оценка и восприятие Другого как "хорошего" или "плохого" полностью определяется тем, в какой мере Другой способен выступать в качестве "объекта" привязанности-зависимости. Враждебность в адрес Другого имеет своим источником не только страх потери объекта любви, но и тот аспект зависимости, из-за которого Я не чувствует себя хозяином своей судьбы, а лишь игрушкой в руках Другого, суживающего и ограничивающего возможность самостоятельной и стабильной организации жизни. 1 Описываемый здесь тип самоотношения удивительно походит на феномен "эхо-самооценки", типичной для детского и раннеподросткового возраста, что позволяет рассматривать его как симптом незрелости, дефицитарности Я (Соколова Е.Т., 1989; Соколова Е.Т., Чеснова И.Г., 1986). В качестве приемов совладения с враждебностью, как бы и неуместной в отношении Другого, держащего в своих руках благополучие и ценность Я, используется несколько защитных тактик. Все они представляют собой чисто внутренние действия, цель которых состоит в искажении в субъективно-выгодном свете образа Другого, на фоне чего в более позитивную сторону сдвигается образ Я. Подобная тактика реализуется путем субъективного усиления непохожести Я и не-Я вплоть до их поляризации: аморфный Я, "сам не знающий, чего хочет" — целеустремленный и прагматичный не-Я ("желающий многое узнать, увидеть"); "неустроенный", "невезучий", "болезненный" Я — "баловень судьбы", "удачливый" и "необремененный тяготами быта" не-Я; неудовлетворенный, занятый поиском и "приобретением" любви Я — "купающийся в достатке и довольстве" не-Я. Результатом подобных защитных "маневров" становится оправдывающая враждебность Я субъективная дискредитация позиции не-Я. Поляризация и дистанцирование используются также в целях усиления в восприятии собственной слабости и беспомощности. Здесь берет начало тактика, условно названная аутоинфантилизацией и аутоинвалидаци-ей — по аналогии с приемами родительской мистификации самосознания ребенка (Соколова Е.Т., Чеснова И.Г., 1986; Соколова Е.Т., 1989). В сравнении со сверхуспешным, "достойным" любви и уважения не-Я ничего не остается, как занять позицию слабого и беспомощного Ребенка, испытывающего зависть и восхищение по отношению к могущественному Родителю, и смиренно ожидать его покровительства. За достигаемую в такой позиции безопасность приходится платить полным отказом от самостоятельности, послушанием и беспрекословным подчинением всем требованиям, командам и "тычкам" со стороны сурового, но заботливого Родителя. Рядом авторов сходная динамика самопознания описывалась в терминах взаимоотношений между Эго и Супер-эго (Левенстейн Р., Моллон П., Ламп-де-Гроот Дж., Сандлер Дж., Шектер Д. и другие), в терминах самокоманд или автоматических мыслей (Бек А.), ловушек и маневров (Берн Э., Райл А.). Укажем еще на один Маневр, обеспечивающий сохранение позитивного самоотношения и совершаемый с помощью сверхидеализации не-Я: раз цель (потенциальное самоизменение) столь грандиозна, вряд ли стоит настраиваться на успех, по крайней мере в обозримом будущем. Происхождение защитных тактик связано с неизжитыми психотравмами раннего детства: материнской депривацией, а на более поздних этапах — стремлением матери сохранить симбиотическую связь с ребенком вопреки процессам психологического рождения и индивидуализации Я. По своему психологическому смыслу выделенный комплекс защитных тактик является инт-рапсихическим вариантом генерализованного стиля "эмоциональной подпитки", кроме внутренних действий включающего также и соответствующие стереотипы поведения. В случае их совместного действия риск дезадаптации резко усиливается из-за слабости и неэффективности механизмов рационального контроля и опосредования эмоциональных переживаний. Следует отметить, что описываемый здесь конфликт в структуре самосознания, на наш взгляд, не сводится к известным феноменам, в основе которых — несовместимость личностных притязаний и возможностей (Вольперт И.Е., Карвасарский Б.Д., Мясищев В.Н. и др.). Парадоксальность субъективной логики самосознания в данном случае обрекает личность на принципиальную неразрешимость внутреннего конфликта между одинаково нереализуемыми тенденциями в привязанности и автономии. "Выбор" самоидентичности производится между "хорошим", любящим и любимым, но слабым и неэффективным Я и не-Я — "плохим" (лишенным любви), но могущественным. Идентификация с "хорошей" частью своего Я означает в то же время и поражение (неэффективность, слабость и зависимость); идентификация же с могущественной — независимость без привязанности. Принципиальная неразрешимость подобной дилеммы ведет к переживанию состояния тотальной потери Я, "пустоты", "ничто" (Лакан Ж., Грин А.). Ужас подобного состояния, близкого к безумию, сопоставим с абсолютно невозможным нахождением между жизнью и смертью, когда "правда — ложь, да — нет, смерть — жизнь" мыслится как неделимое целое. Это целое не может вступать ни в какие комбинации; оно недиалектично, поскольку антитеза не подразумевает здесь никакого третьего элемента; это не какая-то двуличная сущность, а единый и небывалый элемент1. Защитой от грозящего безумия и становится расщепление самосознания, поскольку ложная дилемма соединила равно субъективно невыносимое: выбор между удушающей привязанностью и одинокой независимостью. Подобную структуру самосознания нам удалось выявить в подростковом возрасте и, как было описано в предыдущих главах — описать те способы интрапсихической защиты, которые развивает подросток в ответ на психологическое насилие родителей (см. главу II 1.3.3). 1 Барт Р. 1989. С.454. 1.6.2. Стиль самоприукрашивания и образования слепых пятен в самовосприятии Данный стиль защиты самоотношения своим аналогом имеет известные приемы вытеснения, отрицания, проекции и расщепления, смысл которых состоит в уклонении от встречи с собственными отвергаемыми или неодобряемыми качествами. Образовавшиеся "пустоты" заполняются субъективно желательными, но реально отсутствующими "достоинствами" и "добродетелями"1. Одна из наиболее распространенных защитных тактик заключается в акцентировании или прямом приписывании Я привлекательных и высоконравственных качеств: "трудолюбия и ответственности", "бескорыстного служения делу и отстаивания идеалов", "способности к самопожертвованию в дружбе и любви". Чрезвычайно популярен прием, который можно было бы назвать "умением из недостатка сделать добродетель". Так, присущая пациентам эмоциональная несдержанность, слабость самоконтроля в самосознании трансформируется в "принципиальность", "тонкость и артистичность"; замкнутость в общении — в "альтруизм", "нежелание перекладывать свои беды на плечи близких". В то же время не-Я лишается каких бы то ни было вызывающих симпатию черт и одновременно ему приписываются качества, оттеняющие "хорошесть" Я. Например, если для Я гарантией успеха в профессиональной сфере является "трудолюбие", то к не-Я успех "приходит не благодаря, а вопреки его способностям и возможностям"; Я обладает всеми добродетелями, позволяющими ожидать от других ответного чувства приязни — не-Я, напротив, "эгоистичен, корыстен, в любви и дружбе ищет только самоутверждения и личной выгоды". Обеспечивая сиюминутную "выгоду" — снижение тревожности и достижение позитивного самоотношения, подобная тактика в целом, как средство систематической саморегуляции, недостаточно эффективна. Во-первых, за счет асимметричной атрибуции "хороших" и "плохих" качеств усиливается Дистанцирование между Я и не-Я вплоть до расщепления, исключающего всякую возможность коммуникации, диалога, а следовательно, и самокоррекции. Во-вторых, систематическое использование "самоублажающей" стратегии приводит к переоценке самоэффективности и использованию "публичного Я" как средства манипулирования оценками Других. Самоприукрашивание можно соотнести и с одним из приемов интрапсихической инграциации (термин Якубика А.), или интрапсихической "метакоммуни кации" (термин Лэнга Р.), рассчитанной на обеспечение позитивного, шире — субъективно-выгодного, самовосприятия и самооценки исключительно посредством манипулирования знанием о себе, минуя реальные изменения собственной жизни и себя в ней. 1 Сходный феномен "ложного Я" описан в литературе как компенсаторный результат "потери" в раннем детстве материнской любви и привязанности (Боулби Дж., Винникот Д., Крон А.) Уязвимость стиля самоприукрашивания и в том, что он неизбежно ведет к конфронтации с Другими, поскольку только обесценивая окружающих, Я способно сохранить самоценность и самоприятие. Оказавшись в изоляции, один на один с собой Я не может поддерживать идеализированно-фальшивый образ Я, ибо он по своей природе "публичен". "Раздутая" в противопоставлении себя Другим, в их отсутствии самооценка "чахнет". 1.6.3. Стиль "привлечения рациональных аргументов в свою пользу" Анализ субъективного анамнеза, данных тематического интервью, а также MMPI и теста Люшера показали, что в преморбиде пациенты этой группы, как правило, отличались выраженными амбициями, потребностью в самоутверждении, завышенным уровнем самооценки. Стиль "привлечение рациональных аргументов в свою пользу" оказался более распространенным среди пациентов с относительно высоким уровнем психологической дифферен-цированности я-концепции. Он характеризуется сравнительно высокой автономностью, устойчивостью самооценки к дезорганизующим воздействиям эмоциональных факторов. Суть стиля привлечения рациональных аргументов в свою пользу состоит в том, что для нейтрализации или смягчения эмоциональной значимости событий, могущих угрожать позитивному самоотношению, пациент прибегает к поиску "объективных", "логических" или "научных" доводов. Как правило, подобная аргументация бывает хорошо разработана, систематизирована и становится не просто временным, ситуативным средством разрешения конфликта, но в определенном смысле являет собой жесткую программу жизни, своего рода кодекс жизненных правил. Другим источником этой стратегии выступает опора на объективные достижения и обыденный опыт, значение которого в высшей степени фетишизируется, принимается за единственно верную точку отсчета в оценке других людей и самого себя. В оценке себя пациенты подчеркивают свою преданность делу. ими руководят, как правило, высокие идеалы: в работе привлекает "желание создать новое... навести порядок... быть хозяином на своем месте"; в дружбе "он уважает компетентных людей", в любви ищет женщину, "которая уважала бы и поддерживала положительные качества и способствовала устранение нежелательных". При анализе текстов диагностической беседы, данных МУП обращает на себя внимание особая стилистика речи таких больных, манера самовыражения — регламентированная, скрупулезная, пунктуальная. К примеру, отвечая на вопрос, каким мог бы быть мужем похожий персонаж, пациент по пунктам перечисляет: "В своей оценке мог бы быть отличным мужем: а) хозяйственным, чистоплотным, экономным; б) не очень привередливым в еде; в) не пьющим, не курящим, не изменяющим, не ругающимся матом; г) сильным в сексуальном плане; д) терпеливым, рассудительным, веселым и активным в компании; е) умеющим выражать претензии в шутливой форме; ж) хорошим отцом; з) активным в посещении театров, музеев, кино, концертов, выставок, турпоездок". Подобная тактика самообоснования не нуждается в диалоге с Другим — Другому просто не встроиться в столь детально разработанный монолог. Между тем, явная "чрезмерность" аргументации, навязчивая пунктуальность и сверхдетализирован-ность позволяют за фасадом раздутой самооценки Всемогущего Я разглядеть тщательно маскируемую неуверенность в себе. Основная линия защиты: приписывание себе качеств в превосходной степени — Другие автоматически проигрывают, оказываются не столь социально активными, менее разборчивыми в личной жизни, большими индивидуалистами и т.п. Чем более "аргументирована" самозащита, тем яснее слышится голос одинокого человека, недоумевающего, почему несмотря на "явные достоинства" и "правильную" жизненную позицию его не любят, не ценят, не понимают. В рамках данного стиля могут использоваться и некоторые другие приемы поддержания позитивного самоотношения, в частности, жесткое противопоставление Я и не-Я. Основными личностными конструктами становятся следующие оппозиции: просоциальная альтруистическая мотивация профессиональной и личной жизни против легкомыслия, прагматичности, индивидуализма; бескорыстная забота о благополучии близких против эгоистического и тщеславного самоутверждения; борьба с многочисленными трудностями жизни против "везения", "бонвиванст-ва". Благодаря такой "призме" окружающая действительность и Я воспринимаются четко и нормативно поделенными на хорошее" и "плохое". "Хорошее" — это все то, что просто, ясно, понятно, согласуется со здравым смыслом и долгом. Хорошая жена — "должна поддерживать", "должна удовлетворять требованиям", друзья — "должны быть верными", миропорядку без сомнения угрожает "процветание воров, наглецов, взяточников, карьеристов, бездарей, завуалированных бездельников и подхалимов". Рассматриваемый с этических позиций, человек с установкой "долженствования" напористо требует от мира, чтобы он, этот мир, соответствовал его представлениям о нем. Сам же он этот мир (и себя в том числе) не "видит", не ощущает во всей его витальности, чувственности и многообразии — он "видит" лишь собственные искусственные и блеклые построения-схемы Он не диалогически вопрошает, а монологически-агрессивно насаждает свои фантазии и догмы — в том числе и о себе самом Его независимость — мнимая, он не зависит от живой реальности, но зависит от пут правил, предписаний и норм. В структуре его самосознания доминирует позиция ригористичного и преследующего Всемогущего Я, защищающего нереалистические представления о своем "совершенстве" и заглушающего голос слабого аутентичного Я. Выделенные по данным обследования невротических и депрессивных пациентов стили поддержания позитивного самоотношения по своему происхождению и функциям предназначены для защиты и компенсации тщательно маскируемой глубинной неуверенности в себе, дефицита самоуважения и самоприятия. Существенной особенностью всех описанных выше защитных стратегий, вскрывающейся при анализе микроструктуры самоотношения, является особый тип восприятия и отношения к Другому, через которого и посредством которого утверждается и обосновывается самоидентичность. Диалог как репрезентация внутреннего мира субъекта другому субъекту (Бахтин М.М.) оказывается для невротических пациентов недоступным. Другой предстает исключительно объектом удовлетворения мотивации эгоцентрического самоутверждения, источником "подпитки", говоря метафорически — чем-то вроде материнской груди, полной душистого и сладкого живительного напитка или "пустой" — обрекающей на голодную смерть. Другой необходим, чтобы из него (всего лишь непохожего, отличного от Я) сделать "врага", приписав ему все мыслимые и немыслимые пороки, и таким образом возвыситься и обелить себя. Другого можно и вовсе не слушать, настолько аргументированной кажется собственная позиция. В любом из выделенных стилей отсутствует контакт Я и Другого, контакт как принятие в расчет Другого — с его уникальным внутренним миром, мировоззрением и нуждами. Это означает также, что в самосознании невротических пациентов отсутствует полноценный контакт со своим "интимным" аутентичным Я во всей противоречивости его "хорошего" и "плохого". Вместо реальной многоголосицы улавливаются лишь отдельные слабые голоса частичного, фрагментарного Я, остальные же — подавляются или искажаются защитными структурами демонстрируемого публичного Я. Диалог как внутренний, так и внешний, как живое событие - встреча, как событие равноправных сознаний невротической личности оказывается абсолютно недоступным. Здесь видится та самая этическая и психологическая незрелость? ..".ущербность" Я, которая ранее обозначалась нами как "потребительская" смысловая позиция (Соколова Е.Т., 1989 1991). Таким образом, клинико-экспериментальные исследования оказывают связь между уровнем психологической дифференцированности Я-системы и используемыми стилями самозащиты. Пациенты с низким уровнем психологической дифференцирован-ности тяготеют к использованию более аффективно-насыщенных стилей защиты субъективно-выгодного самоотношения, таких, как эмоциональная подпитка, аутоинвалидация и аутоинфанти-лизация, самоприукрашивание и образование слепых пятен в самовосприятии, в то время как пациенты с более высоким уровнем психологической дифференцированности предпочитают более "когнитивный" стиль поиска рациональных аргументов. По всему массиву эмпирических данных описаны следующие более частные приемы (тактики) самозащиты: 1) усиление воспринимаемого несходства не-Я вплоть до поляризации Я и не-Я; 2) аутоинфантилизация и аутоинвалидация; 3) сверхидеализация или дискредитация не-Я; 4) прямое приписывание Я позитивных качеств; 5) "превращение недостатков в добродетель"; 6) самоутверждение с помощью опоры на рациональную" жестко-регламентированную программу жизни и "здравый смысл". 1.7. Расщепление образа телесного Я в структуре пограничной личности у лиц с пищевыми аддикциями 1.7.1. Некоторые теоретические направления исследования образа телесного Я в зарубежной психологии По мнению Р.Уайли (1979), до настоящего времени существуют значительные различия во взглядах исследователей на проблему связи между Я-концепцией (образом Я, понятием Я, феноменальным Я и т.п.) и различными переменными телесного опыта. Одной из причин этого, по ее мнению, является нежелание авторов делить на два класса тесно связанные между собой психологические образования. Тесное единство телесного опыта и образа Я было показано еще З.Фрейдом (1924), подчеркивавшим важнейшую роль тела как психологического объекта в развитии эго-структур, а также в генезе психопатологии, в частности, в развитии симптомов конверсионной истерии. Понятие телесного переживания заняло видное место в его генетической теории, согласно которой процесс развития был представлен как процесс изменения "локализации либидо". Фиксация интереса к определенной зоне тела становится начальным пунктом процесса формирования характера определенного типа, так же как и аномального развития личности. Позднее А.Адлер показал существование тесной связи между образом телесного Я и самооценкой (в частности, некоторые типы человеческого поведения представляют собой попытку компенсации истинной или воображаемой ущербности тела). Однако в дальнейшем психоаналитические конструкции становились все более и более "социальными". Теории, которые продолжали использовать категории "локализация либидо" "страх кастрации", "телесный символизм" уходили с психологической сцены. Неофрейдистские теории, а затем и теории гуманистической ориентации, избавившись от "низменного" аспекта фрейдовской системы, практически отказались и от рассмотрения роли телесных переживаний в организации и дезорганизации поведения, избрав в качестве единственного объекта исследований образ духовного Я. В силу этого Я описывается только в терминах, относящихся к этой духовной сфере. Телесный опыт лишь в редчайших случаях рассматривается как компонент образа Я и остается практически за пределами психологических теорий личности. Говоря словами М.М.Бахтина, между словом и телом существует "безмерный разрыв" (1975). По мнению Фишера, отсутствие телесного Я во многих "Я-концепциях" отражает общую тенденцию неприятия биологически ориентированных теорий поведения. Духовное Я позволяет в определенной степени гуманизировать образ человека, который механически упрощали биологизирующие теории. Но в то же время невозможно игнорировать тот факт, что пространство, в котором существует Я, есть человеческое тело, а самоощущение всегда проявляется в форме телесного переживания. “Я ощущает себя имеющим "местонахождение" внутри тела. Это "местонахождение" строго локализовано. Но Я никогда себя с телом не отождествляет. Тело является одним из объектов его восприятия, подобно другим объектам, представленным в трехмерном пространстве... тело — ограниченный объект, имеющий границу вокруг Я — последнее существует внутри границ. Тело — это именно тело, и оно определяется термином "мое". Я же осознает себя в нем воплощенным. Не имея протяженности, Я имеет "местонахождение". Оно никогда не "там", как воспринимаемая вещь, оно всегда "здесь", и это "здесь" осознается где-то внутри телесных границ" (Ландхольм, 1946)1. 1 В последнее десятилетие интерес к телесному модусу переживания своего духовного Я возрождается в теориях гештальт-психотерапии и психосинтеза. Взгляд на тело как на границу Я, с одной стороны, и тезис психоанализа о способности к различению внутреннего мира субъективных желаний и внешнего мира объектов как важнейшем достижении нормального развития ребенка, с другой, стали отправными пунктами в построении первого направления исследования телесного опыта. Речь идет об исследовании "границ образа тела" (body image boundary). Это понятие было введено С. Фишером и С.Кливлендом (1958), которые исходили из того, что люди различаются по тому, насколько "твердыми", "определенными", "предохраняющими от внешних воздействий", отгораживающими от внешнего мира" они воспринимают границы собственного тела. Как правило, это восприятие неосознанно и проявляется в чувстве определенной отграниченности от окружающей среды. В патологии, например, при повреждении мозга или при шизофрении иногда наблюдается размытие или даже исчезновение ощущаемых границ тела и смешение событий, которые происходят внутри и вне физических границ тела. Авторы предложили оригинальный метод установления степени четкости и определенности границ образа тела, основанный на специальном анализе протоколов методики Роршаха. На основании этого анализа высчитываются два показателя — "барьер" (В) и "проницаемость" (Р). Чем выше первый показатель и ниже второй, тем четче и определеннее границы образа своего тела. Чем ниже показатель "барьер" и выше "проницаемость", тем более расплывчаты и неопределенны эти границы. Показано существование устойчивой связи между степенью определенности границ образа тела и особенностями локализации психосоматических симптомов, некоторыми психофизиологическими и личностными характеристиками человека. У лиц с высоким уровнем определенности границ в сознании яснее представлены внешние покровы тела. Психофизиологическими коррелятами эмоциональных состояний у них чаще являются различные изменения состояния кожи и мускулатуры (покраснение или побледнение, "мурашки", ступоры и т.п.). В случае психосоматизации симптомы чаще всего локализуются в области внешних покровов (экземы, дермиты и т.п.). Исследования выявили у подобных субъектов более стабильную адаптацию, сильную автономию, выраженное стремление к эмоциональным контактам. У лиц с низкой степенью определенности границ образа тела в сознании более отчетливо представлены внутренние органы. На эмоциогенные стимулы они реагируют Изменением состояния желудочно-кишечной и сердечно-сосудистой систем. С этими органами тела связаны и психосоматические симптомы. Личностные особенности проявляются в слабой автономии, высоком уровне личностной защиты, неуверенности в социальных контактах (Фишер С, 1958, 1970). Но в чем сущность таких границ? Являются ли они специфическими формами телесного ощущения или же это вариант установки по отношению к связям с внешним миром? Фишер и Кливленд, опираясь на концепцию объектных отношений, исходят из тезиса, что личность может быть рассмотрена как некая "интернализация" системы связей социальных объектов. Сама "интернализация" рассматривается как интериоризация взаимоотношений индивида со значимыми персонажами его окружения. Такая интериоиризированная системная связь обладает качеством "ограниченности", т.е. имеет определенные границы. Например, если отношения ребенка с матерью основаны на четких, понятных, хорошо определенных ожиданиях и установках с обеих сторон, то границы этой интериоризирован ной системы будут четкими, хорошо определенными. Далее авторы делают вывод о том, что качества границ первичных интериоризаций распространяются на границы образа тела и определяют способы реагирования на стимулы внешнего мира. Так, люди с хорошо определенными границами внутренних систем будут с большой вероятностью четко ориентированы и вовне", в межличностных взаимодействиях. На уровне личностных особенностей это проявляется в выраженной автономии, легком приспособлении к окружению, заинтересованности в контактах с другими. На уровне телесного опыта это проявляется в более выраженном осознании тех его участков, которые связаны с осуществлением внешних контактов, т.е. внешних покровов тела. С их изменением будут связаны и эмоциональные состояния. Таким образом, "границы образа тела" не являются основой этих личностных и психофизиологических особенностей — и те, и другие — лишь форма проявления более базисной характеристики: особенностей интериоризированной системы отношений с социально заданными объектами. Итак, существует тесная связь между переменными Я-концепции и формами телесного опыта, в данном случае — особенностями границ образа тела. Психоаналитически ориентированные исследователи, работающие в клинике шизофрении, давно уже исходят из этого положения. Как известно, еще Фрейд рассматривал шизофрению как следствие нарушения процесса разделения Я и внешнего мира в результате регресса на более ранний этап развития психики. Этот регресс проявляется в искажении образа тела, нарушении восприятия и мыслительной деятельности. Первая экспериментальная попытка рассмотреть шизофренические нарушения под этим углом зрения была предпринята В.Тауском (1910), который ввел понятие "границы Я". По его мнению, ранний и примитивный телесный опыт (т.е. телесное Я — в концепции психоанализа) играет решающую роль в формировании и интеграции границ Я. Нарушение в структуре телесного Я неминуемо приводит и к нарушению границ Я. Тауск рассматривает шизофренический бред "влия-ния с помощью аппаратов" (т.е. бред воздействия) как регрессивную проекцию своего собственного тела на внешний мир. Эти "влияющие аппараты" имеют свои корни в раннем детстве ребенка, когда из-за нарушений границ телесного Я его тело воспринималось им как посторонний объект. Известная исследовательница детских психозов и видный представитель концепции объектных отношений, М.Малер (1952) делает акцент на роли развития телесного Я младенца в усилении чувства отделенности его от тела матери. Согласно психоаналитическим взглядам, вначале ребенок не различает собственное тело и тело матери. Дискриминативный характер контакта ребенка с телом матери (мать ласкает его, прижимает к себе) является основой различения Я и не-Я, еще слитых на стадии психосоматического симбиоза матери и младенца. Эти контакты создают основу для накопления опыта, приводящего к осознанию границ собственного тела. В основе многочисленных детских психозов, которые наблюдала Малер, лежит неудачная попытка достичь нужного уровня дифференцированности границ своего тела. Возникновение чувства целостности собственного тела, четкости и определенности его границ тесно связано с периодически возникающими циклами сомато-сенсорной стимуляции, идущей от матери на ранних стадиях симбиоза с младенцем. Неспособность к интеграции этой стимуляции приводит к недоразвитию чувства целостности и ограниченности собственного тела, а также к появлению различных перцептивных и когнитивных нарушений. Такого рода нарушения оказывают сильное воздействие на все последующее развитие Я. С точки зрения Малер, основным симптомообразующим фактором, организующим шизофреническую патологию, является неудачная попытка сохранения интеграции телесного Я путем регрессии на стадию психосоматического симбиоза с матерью. В дальнейшем это теоретическое представление о менее определенных границах образа тела при шизофрении получило экспериментальное подтверждение в ряде исследований, где использовался метод Фишера и Кливленда: оказалось, что больные шизофренией имеют более высокий "барьер" (Фишер, Кливленд, 1958; Кливленд, 1960; Фишер, 1964) и более низкую проницаемость" (Фишер, Кливленд, 1958), чем невротики и здоровые испытуемые. Итак, первое направление исследований образа тела и его связи с Я-концепцией исходит из представления о теле как своеобразном хранилище Я, обладающем более или менее определенными субъективными границами. Второе направление исследований связано с другой характеристикой тела — "внешностью". В этих исследованиях тело рассматривается, с одной стороны, как носитель личных и социальных значений, ценностей и т.п., а с другой — как объект, обладающий определенной формой и размерами. Соответственно выделяются два подхода. Представители первого делают акцент на эмоциональное отношение к собственной внешности Второй опирается на исследование когнитивного компонента и отвечает на вопрос: "Насколько точно субъект воспринимает свое тело?". В первом случае используются такие понятия, как "значимость" и "ценность" тела, "удовлетворенность" им; во-втором — речь идет о "точности", "недооценке", "переоценке", "искажении" в восприятии тела.

---

Ваша оценка:

Похожие:

	Е. Н. Николаева А. И. Бекмурзова		Диагностика и лечение пораженных вегетативных парасимпатических узлов головы вирусной этиологии Николаева
	Соколова светлана игоревна		Е. В. Соколова Отклоняющееся развитие
	А. Соколова Черный pr в политике (2008)		Г. Н. Соколова Доктор медицинских наук
	Фгбуз клиническая больница №122 им. Л. Г. Соколова фмба россии		1. Лечение шунгитом больных в санатории "Черная речка" (СПб)Дровосеков В. М., Шатилова Т. Н., Иванова
	Врач высшей категории Левин А. С., кандидат медицинских наук Николаева В. В., кандидат медицинских		Практические навыки в хирургии для студентов всех факультетов Иркутск, 2009 г. Составитель Доцент,

Разместите кнопку на своём сайте:
Медицина

---