Б. Т. Соколова в. В. Николаева
|
|
Скачать 5.2 Mb.
|
Нарушения самооценки традиционно считаются узловым системообразующим дефектом при неврозах (Вольперт И.С, Гарбузов В.И., Исаев Д.Н., Захаров А.И., Зачепицкий Р.А., Карвасарский Б.Д., Ковалев В.В., Мясищев В.Н., Спиваковская А.С., Яковлева Е.К., Адлер А., Роджерс К., Хорни К. и другие). Вместе с тем ощущается явный дефицит систематических теоретико-экспериментальных исследований, выполненных в единой теоретической и методолого-методической парадигме. Этим отчасти объясняется множественность используемых в конкретных исследованиях терминов, усложняющая возможности анализа и сопоставления эмпирических данных. Явно недостаточно исследованы факторы и механизмы формирования "искажений" самосознания, их обусловленность особенностями целостной структуры личности, специфическим строением и динамикой "образующих" самосознания, нарушением внутрисемейного общения, в частности, в онтогенезе, являющихся, на наш взгляд, общим патогенетическим фактором в этиологии всех пограничных расстройств, в актуалгенезе выполняющих функцию отрицательной обратной связи, усиливая, воспроизводя и подкрепляя деформации самосознания. 1 Примечательно, что в вышедшей в 1988 г. коллективной монографии Д.Лэпсли и Ф.Пауэра авторы примерно с равной частотой цитируют Л.С.Выготского, Ф.М.Достоевского, Л.Н.Толстого и Д.Винникота, Дж.Воулби, Х.Кохута и других исследователей "пограничной личности". Сказанное выше означает необходимость постановки следующих вопросов: 1) о природе нарушений самосознания при пограничном развитии личности; 2) о конкретных феноменах "деформации" самосознания и их источниках, т.е. более широких в отношении к самосознанию процессов, определяющих их становление и развитие как патологических новообразований; 3) о механизмах, "производящих" феномены трансформации, искажения самосознания, т.е. о внутренней динамике процессов самопознания и самоотношения; 4) о развитии особых форм саморегуляции — внутренних (интрапсихических) и внешних (межличностных) манипулятивных стратегий поддержания и защиты образа Я. Решению этих задач посвящены следующие параграфы, в которых конкретный эмпирический материал обсуждается и интерпретируется в широком теоретическом контексте. 1.2. Обоснование проективного диягностико-исследовательского метода феноменологического анализа самосознания Проблема теоретического и эмпирического обоснования проективного метода исследования личности на протяжении многих лет была предметом наших специальных исследований и научных публикаций, в том числе и отдельной монографии (см., например: Соколова Е.Т., 1976, 1978, 1980, 1982, 1985, 1987). Практическая ценность проективных методик в клинической психологии, ориентированной на запросы консультативной и психотерапевтической практики, сегодня совершенно очевидна. Многие проективные "техники", органично вписывающиеся в ткань психокоррекционного процесса, являются не только инструментом психодиагностики, но и эффективным средством инициации диалога с пациентом, особенно на стадии установления психотерапевтического контакта. В экспериментальных исследованиях конструирование особых проективных процедур, как показали наши исследования, позволяют совместить преимущества проективного подхода (с его "принципами неопределенности" и непреднамеренной проекции личности) с точностью психометрических процедур и статистическим анализом данных (Соколова Е.Т., 1989; Соколова Е.Т., Федотова Е.О., 1982, 1986). Изучение существующих проективных методик, истории их создания, использования и обоснования в рамках современных отечественных и западных психологических течений (психоанализа, эго-психологии, гештальт- и когнитивистски-ориентированной психологии) позволяют утверждать, что в основе действенности проективного метода лежит факт пристрастности человеческого сознания. Психический образ действительности не просто находится в отношении подобия с воспринимаемым объектом, главная его особенность состоит в том, что он является "сколком" целостной, субъективно-окрашенной и пристрастной "картины мира — в присутствии-Я". Признание активного пристрастного характера сознания и самосознания делает не удивительным тот факт, что, взаимодействуя с неоднозначно семантически определенными стимулами, человек невольно и неосознанно выражает (проецирует) какие-то значимые для него переживания, а через них — индивидуальные личностные особенности. Нельзя, однако, ограничиться только констатацией этого положения — необходимо ответить на два вопроса: во-первых, какие именно особенности личности и ее внутреннего мира находят свое выражение в ситуации проективного эксперимента; во-вторых, почему именно определенным образом построенная ситуация проективного исследования оказывается пригодной для проявления этих личностных особенностей. Ответить на эти вопросы, на наш взгляд, можно, опираясь на разработанную А.Н.Леонтьевым концепцию личностного смысла. По своему содержанию личностный смысл отражает оценку жизненного значения для субъекта объективных обстоятельств и его действия в них. По своей функции, личностный смысл прежде всего делает доступным сознанию личностно-значимые "преградные" качества обстоятельств действия (в соответствии с известным законом осознания, сформулированным Клапаредом). Доступность сознанию не означает, что смысл всегда осознан: он может выступать в виде сознательного словесного представления, а может быть замаскирован" в ткань непосредственных переживаний, т.е. выступать в своей эмоционально-чувственной форме. В этом случае субъект стоит перед задачей саморефлексии, задачей на поиск смысла Я или, напротив, — на сокрытие смысла. Это сокрытие смысла, искажение его в субъективно выгодном направлении и лежит за описанными З.Фрейдом механизмами психологической защиты самосознания. Высказываемый нами тезис состоит в том, что феномен проекции личностно-значимого материала может быть адекватно понят в терминах личностных смыслов и соответствующих действий (внутренних или внешних) субъекта по поиску или сокрытию, маскировке "истинных" личностных смыслов Я. Относительно инвариантная и стабильная конфигурация таких действий образует индивидуальный стиль личности, характеризующий "способ существования человека в мире" (термин С.Л.Рубинштейна), "пристрастную" смысловую установку его сознания и самосознания. Мы утверждаем далее, что, чем более фрустрирована деятельность субъекта вследствие внутренних или внешних конфликтов или преград, тем более будет выражена тенденция к завершению "прерванного действия" в ситуации проективного эксперимента. "Эффект Зейгарник" проявится как в силе запечатления, так и в готовности к воспроизведению и завершению прерванного действия в символическом плане, путем направленной структурации неопределенного стимульного материала. Говоря о структурации, мы подразумеваем не только "оформление" неопределенного стимульного материала, например, чернильных пятен, но вообще создание внутренне связного сюжета, текста, возможно, и невербального, как в графических проективных методиках или телесного, логика построения которого оказывается изоморфичной наиболее общим формально-структурным качествам Я. При этом не имеется в виду, что вычерпываемое проективными методиками содержание сознания полностью сводится к сфере личностных смыслов; оно складывается по большей части из непосредственно переживаемых на неосознаваемом телесном языке эмоционально и мотивационно насыщенных состояний, лишь опосредованно регулируемых смыслом Я. Категория "личностного смысла" позволяет адекватно интерпретировать содержание проецируемого личностно-значимого материала, но она не дает ответа на вопрос, как его опознать, как обнаружить его "метки", в какой эмпирической "одежке" оно выступает в проективном тексте. Проделанный нами структурно-семиотический анализ рассказов ТАТ (Соколова Е.Т., 1976), а также опыт практической психотерапевтической работы показывают, что диагностически-значимое содержание не вычерпывается напрямую из проективных ответов. Оно закодировано, "заключено" в язык структур и метафор, в том числе — и соматических симптомов и требует дешифровки, истолкования, а не прямого перевода на язык тех или иных личностных или поведенческих переменных. Главная же ценность проективных методов состоит в их способности не только объективно, с позиции внешнего наблюдателя вскрывать содержание тех или иных образований личности, но прежде всего — в возможности "услышать" это содержание на "языке" самого обследуемого (а как это для тебя?), сохранив присущий ему "грамматический" и "лексический" стиль. Проективный текст (при том, что он, несомненно, содержит черты наблюдаемого поведения) является "посланием" совсем иного пласта личности, а именно, пласта внутреннего, феноменологического поля самосознания. В ситуации проективного обследования пациент "говорит" не столько о совершенном им, сколько о незавершенном — о возможном, желаемом или отвергаемом. Очевидно также, что создаваемые им картины мира и образ Я глубоко пристрастны, их категоризация искажена под воздействием аффективных переживаний прошлого и настоящего и нередко представляет собой своеобразный личностный "миф" о мире и о себе-в-нем. Проступающие сквозь проективный текст личностные черты и особенности представляют собой не личность "вообще", но уникальную личность-в-диалоге-с совершенно-конкретным собеседником; в этом смысле "проективные тексты" — всегда продукт совместного общения обследуемого и психолога-диагноста "здесь и теперь". В рамках деятельностного подхода могут сосуществовать различные интерпретативные системы, и сам факт множественности психологических реалий, вычитываемых из проективных данных (таких, как образ Я, мотивы, конфликты, защиты и т.д.), так же, как успешность анализа внутри той или иной системы, демонстрируют инвариантность диагностических выводов относительно независимо от избранных интерпретационных систем. 1.3. Факторы формирования пограничной личностной структуры и особенностей самосознания в онтогенезе I.3.1. Роль неблагоприятных семейных условий (современные концепции) В последнее десятилетие проблема структуры и генеза пограничной личности в западной литературе получила новый импульс в исследованиях так называемого пограничного нарциссического расстройства и теории объектных отношений. Его клинические проявления довольно многообразны, в силу чего неоднозначна их нозологическая квалификация. Это прежде всего диффузность самоидентичности — комплекс переживаний, связанный с чувством неполноценности и потери Я; специфическое разлитое чувство душевной и физической усталости и пустоты, ипохондрическая озабоченность, бесцельность жизни, отдаленность и отчужденность от людей; безуспешные попытки обрести уверенность через обладание престижными объектами, чувство внутренней раздвоенности. "Расколотой" структуре внутреннего мира соответствует жесткая дихотомичность образа мира, его черно-белость, зависящая от собственной успешности или неудачи. Речь идет не о парциальных или фрагментарных поражениях какой-то изолированной области интра- или интерпсихического функционирования, а о формировании целостной личностной структуры, особого "рисунка" всего жизненного стиля. В литературе же наиболее распространена точка зрения, согласно которой центральным и конституирующим в синдроме "нарциссической личности" является особая структура самосознания, разными авторами называемая "расколотым Я", "хрупким Я", "нарциссическим Я". Этими терминами пытаются охарактеризовать феномены дезинтеграции самосознания, единое "тело" которого расколото, разъединено, нарушена его целостность и самотождественность. Расколотое самосознание составлено из двух Я: внешнего — защитно идеализированного, фальшивого, грандиозного; и глубинного — пустого, неразвитого, неэффективного1. Их сосуществование как абсолютно противоположных Я-концепций оказывается возможным лишь благодаря примитивным защитным механизмам — расщеплению, отрицанию, примитивной проекции и проективной идентификации, обесцениванию, избеганию. Главную роль среди механизмов защиты играет механизм "разъединения" грандиозного Я и Я-реального. При доминировании грандиозного Я реальное Я представляет собой рудиментарную структуру, образованную вследствие непомерных фрустраций в раннем детстве. Нормальное психическое созревание серьезно повреждается, и завистливое, агрессивное, ослабленное Я ребенка формирует в качестве защиты от реальности грандиозное Я, которое подчиняет себе ослабленное реальное Я (Кернберг О., 1975; Кохут О., 1971, 1977). Двойственность Я накладывает отпечаток и на все остальные аспекты психического функционирования. Так, нельзя сказать, что нарциссическая личность неспособна достичь профессионального успеха или достаточно высокого статуса. Однако мотивация профессиональной активности лежит не в сфере дела, а в стремлении к быстрому успеху, удовлетворению честолюбивых амбиций, всеобщему восхищению. Деловая мотивация быстро истощается, рутинная работа начинает вызывать скуку и утомление; по этой причине уровень профессиональных достижений редко бывает истинно творческим, чаще — поверхностным. 1 Некоторая метафоричность описательного языка сохраняется здесь как и у авторов оригинальных исследований в этой области. В сфере общения "грандиозное Я" побуждает к чрезмерной идеализации и последующему обесцениванию дружеских и интимных отношений. Доминирующими являются эгоцентрическая мотивация, низкий уровень эмпатии и доверительности, нестойкость отношений. Слабое инфантильное реальное Я стремится к сближению с сильными или значительными людьми, компенсируя собственную слабость эксплуатацией силы других. В то же время нарциссическая личность испытывает острое чувство зависти к людям, чьи привлекательные личностные качества для нее самой недостижимы. Тогда эти качества обесцениваются и дискредитируются. Напротив, людей, подобных себе, в которых она узнает свои собственные неприемлемые черты, нарциссическая личность ненавидит и преследует, защищая себя таким образом от признания собственной несостоятельности. В целом, в палитре эмоций доминируют стабильные фоновые эмоции враждебности, зависти, пустоты и скуки, перманентно возникающие ярость и ненависть как устойчивый стиль эмоционального реагирования на фрустрацию потребностей грандиозного Я. Следует также отметить патологическую нетерпимость, непереносимость критики: с одной стороны, она угрожает сохранению образа грандиозного Я, а с другой — еще более фрустрирует слабое и беззащитное реальное Я. Интеллектуальная сфера и познавательные процессы также характеризуются рядом особенностей. С.Бах (1977) выявил общую низкую способность к обучению и усвоению нового. При формальной сохранности и достаточно высоком уровне интеллекта подобный дефект скорее всего имеет мотивационную природу и является результатом слабой деловой мотивации, отсутствия любознательности, быстрого мотивационного пресыщения. Однако, если пациент чувствует себя способным продемонстрировать быстрый эффектный успех в освоении какого-то знания, познавательные процессы функционируют достаточно эффективно. В попытке интерпретировать эти феномены Бах выдвигает гипотезу о наличии специфической мотивации — страхе причинения вреда нарциссическому Я, возникающей, когда пациент обнаруживает, что он чего-то не знает, и снижающей продуктивность любого познавательного процесса. Такова же природа чрезмерно субъективно-пристрастного, эгоцентрического восприятия и мышления, аутоцентрического использования языка и речи, склонности к монологическому, исключающему критичность, мышлению и общению. Исследователи подчеркивают морально-этическую неразвитость, бедность нарциссической личности. Создается впечатление, что прежде всего инфантильно-эгоцентрическая ориентация, определяющая мировосприятие и отношение к другим, составляют феномен нарциссической личности, чисто психологическая или клиническая квалификация которого потому и вызывает столько споров, что сам этот феномен находится на стыке клинической психопатологии и этики. По поводу генеза этой формы аномалии личности существуют разные точки зрения. Согласно одной из них, из-за нарушения нормального хода развития детско-родительских отношений (природа и суть которых широко дискутируются в психоаналитической литературе) Супер-эго и Эго-идеал как бы оказываются прерванными в своем развитии. Следствием этого становятся моральная вседозволенность личности, слабость внутренних преград, предпочтение "морали для себя", отсутствие зрелых идеалов и высоких жизненных целей. В межличностных отношениях это ведет к развитию манипуляторного стиля общения, своеобразной эксплуататорской позиции — больше взять, большим или лучшим обладать и т.д. (см. также: Фромм Э. Иметь или быть. М., 1986). В терминах моральной оценки нарциссическая личность глубоко безнравственна, но какой психологический механизм формирует ее этический профиль? В самом общем виде его связывают с защитными процессами идентификации (самоотождествления) с образовавшимся в результате раскола самосознания "грандиозным Я", играющего роль внутреннего убежища, своеобразного непроницаемого "кокона" (Моделл А., 1975). Доминирование "грандиозного Я", защищающего нереалистические представления о своем совершенстве, заглушает слабый голос совести (Супер-эго), требовательности к себе, самоконтроля и самоограничения. Но такая интерпретация не объясняет, в ответ на какое интрапсихическое или интерпсихическое неблагополучие развиваются столь мощные защитные структуры как механизм расщепления самосознания и формирование "грандиозного Я". Заметим, что представление о "многоголосой" структуре самосознания в современной психологии достаточно аргументировано, различия касаются в основном терминов, используемых внутри психологических направлений (например, в транзактном анализе Э.Берна и гештальт-психологии Ф.Перлса и т.д.). Феномен нарциссической личности представляет интерес как случай, на первый взгляд, противоречащий тезису о диалогической структуре самосознания, поскольку буквально перерезана связь между реальным" и "грандиозным Я". Какие же черты, атрибутируемые обеим структурам, делают "контакт" между ними столь опасным, что требуется прибегнуть к "расщеплению" и их обоюдной инкапсуляции? Объяснения этим аномалиям личностного развития следует искать в специфически искаженных родительских установках и нарушении нормального процесса идентификации ребенка с родительскими требованиями и идеалами, обеспечивающими личностный рост, зрелость и социальную адаптированность взрослого человека. Не исключено также, как это предполагается рядом психоаналитически ориентированных исследователей, что в основе "расколотого самосознания" лежит конфликт "любящего" и "преследующего" Супер-эго, полностью исключающий интеграцию Я (Тиссон П., 1984). Функции любящего Супер-эго в отношении Я могут быть перечислены следующим образом: защита, покровительство, помощь, поощрение и похвала, ласка и забота, знание и понимание, отзывчивость и уважение, прощение и исправление, ожидание хороших взаимоотношений, вера в способность к взаимной любви и праве на счастливую жизнь. Существуя в модальности доверительной установки к миру, любящее Супер-эго обеспечивает условия личностного роста, позитивной самооценки и самоуважения. Преследующее Супер-эго осуществляет функции самоосуждения, самообвинения, самонаказания, является источником мучительных размышлений и нападок в адрес Я, ненависти и самоотвержения вплоть до самоубийства. Если ребенок был любим и принимаем, в структуре его самосоздания любящее Супер-эго будет доминировать. Фрустрируемый и отвергаемый ребенок должен будет интериоризовать паттерн преследующего Супер-эго, в то время как его любящее Супер-эго окажется слабым и рудиментарным. Образование защитной структуры грандиозного Я становится условием психологического выживания личности. Благодаря расщеплению самосознания частично сохраняются охранительные функции любящего Супер-эго и ослабляются нападки преследующего Супер-эго, снижается осознание своей униженности, уменьшается чувство стыда. Таким образом, в настоящее время психологи разных теоретических ориентаций сходятся в признании патогенного влияния нарушенных внутрисемейных отношений на психическое и нравственное развитие личности. Среди причин, способствующих формированию психопатологических черт личности и невротических симптомов, обычно называют внутрисемейные конфликты, отсутствие одного из родителей, неправильные воспитательные позиции матери или отца, раннюю изоляцию ребенка от семейного окружения и некоторые другие. Тем не менее, до сих пор многое остается неясным: психологические механизмы воздействия подобных обстоятельств на душевный Мир ребенка, мера их патогенного влияния, парциальность или глобальность нарушений развития, возможность и направленность психотерапевтических воздействий. Утвердившаяся в отечественной психологии традиция Движения психологического анализа от сложившихся (нормальных или аномальных) личностных образований к изучению Условий и механизмов их прижизненного формирования, заставляет нас обратиться к семье и детству и здесь искать источник развития искажений наиболее существенных образований личности. К числу таких образований относится самоотношение, играющее немалую роль в обеспечении эффективного функционирования личности. В первые годы жизни семья является для ребенка основной моделью социальных отношений; в дальнейшем, хотя влияние семьи сохраняется, большее значение приобретают контакты со сверстниками и взрослыми вне дома. Есть основания считать период до трех лет решающим в формировании "базального" Я. Можно предположить, однако, что когнитивная и аффективная составляющие самоотношения развиваются не одновременно — ребенок значительно раньше начинает ощущать себя существом любимым или отвергнутым и лишь затем приобретает способности и средства когнитивного самопознания. Иначе говоря, ощущение "какой Я" складывается раньше, чем "кто Я". Приняв это допущение, выделим в системе внутрисемейных отношений связи, максимально эмоционально насыщенные; таковыми оказываются отношения между ребенком и матерью. Материнское отношение — одобрение, принятие, привязанность, — словом то, что принято называть материнской любовью, становится первым социальным "зеркалом" для Я-концепции ребенка. Ш.Самюэльс в этой связи пишет: "Специфическое поведение родителей значительно менее важно, чем их установка, выражающая сердечность, постоянство, поддержку и одобрение присущей (ребенку) автономии". Э.Эриксон справедливо считает материнскую любовь и заботу в младенчестве фундаментальной основой развития самоидентичности и доверительного отношения к другим. Включенный в эти эмоциональные связи, которые в самые первые месяцы жизни носят симбиотический характер, ребенок к концу первого полугодия оказывается уже в состоянии дифференцировать собственное Я от не-Я — матери. Этот период и считается наиболее сензитивным в развитии отношений, получивших название "поведение привязанности". В традиционных исследованиях, как и в житейском опыте, отношения привязанности связываются прежде всего со специфическими функциями матери — она кормит, ухаживает за ребенком, играет, обычно проводит с ним больше времени, чем другие члены семьи. Следует ли отсюда, что ребенок привязывается к матери "из-за этого", и значит ли, что любой другой человек, хорошо выполняющий эти функции, может заменить мать? Ответ на этот вопрос до сих пор остается дискуссионным и представляет предмет многочисленных исследований. Эксперименты Харлоу с сотрудниками позволяют как будто бы решить этот вопрос позитивно. Малыши обезьянки-резуса показывали все признаки привязанности к мамам-суррогатам, правда, если те были сделаны из мягкой пушистой ткани: они прижимались, ласкались к ним, прятались в их "объятиях", если испытывали страх. Однако, став взрослыми, те же обезьянки обнаруживали грубые нарушения эмоционального реагирования, сексуального и социального поведения: повышенную боязливость и агрессивность, неспособность к копуляции, а в случае материнства — жестокость к детенышам. Интересно, что, по данным Б.Тизарда, приютские дети, лишенные материнского попечения в младенчестве, отличались от воспитанных дома также прежде всего в сфере социальных контактов: их характеризовали, в частности, драчливость, повышенная возбудимость со сверстниками, прилипчивость к взрослым, отсутствие избирательности и постоянства в выборе объектов привязанности. Сопоставление хотя бы этих исследований заставляет предположить, что переадресовка материнских функций другому лицу не порождает сама по себе отношений привязанности. Боулби постулировал два условия, несоблюдение которых влечет за собой невозможность образования эмоциональных связей или их разрыв: наличие одного-единст-венного человека в течение длительного времени ухаживающего за ребенком, и постоянство, непрерывность этих отношений в определенный период сензитивности к ним. В частности, малыши, часто госпитализируемые или отданные в приюты в период после 6 месяцев и до 2—3 лет, впоследствии оказываются неспособными не только восстановить свои прежние эмоциональные контакты с матерью, но и установить их с новыми людьми. (См. Соколова Е.Т., 1981) Наличие сензитивного периода доказывает и острая эмоциональная реакция на разлуку с матерью, диагностируемая у детей не младше 6 месяцев и не старше 3 лет. На первой стадии дистресса дети криком, плачем, мимикой, телодвижением активно выражают протест. На второй — ожидание постепенно сменяется отчаянием и безнадежностью; третья стадия — это полное отчуждение и потеря интереса к родителям. Боулби утверждает, что отрицательный эффект разлуки возникает не вследствие недостатков ухода, а как эмоциональная реакция на потерю совершенно определенного человека — матери. При этом наличие других людей, проявляющих нежность и внимание к, ребенку, например другого родителя или члена семьи, уменьшает дистресс, но не устраняет его вовсе. Итак, разлучение ребенка с матерью в определенном возрасте вызывает остро негативную эмоциональную реакцию. Чем Дольше разлука и чем больше отягчающих ее факторов (плохой уход, дефицит эмоционального общения с другими людьми и т.д.), тем вероятнее, что дистресс разовьется в необратимое отчуждение между родителем и ребенком. В последнем случае Можно говорить не о непосредственном эффекте материнской депривации, а о ее отдаленных последствиях, т.е. устойчивых и малообратимых искажениях личности уже повзрослевшего ребенка. В этой связи привлекает внимание так называемый синдром "аффективной тупости". Его основной радикал — своеобразная неспособность к привязанности и любви, отсутствие чувства общности с другими людьми, холодность, отвержение себя и других, что может находить выражение в агрессии, направленной вовне (антисоциальном поведении) или на собственную личность (склонность к суицидам). М.Раттер уточняет, что этот вариант аномалии личности, по-видимому, уходит своими корнями в глобальное нарушение семейных взаимоотношений. Другой вариант искаженного развития по своей феноменологии напоминает классический тип так называемой "невротической личности". Основные черты такой личности — повышенная тревожность, неуверенность, зависимость, жажда любви и навязчивый страх потери объекта привязанности. Подобно психопатам, невротики также испытывают затруднение в установлении доверительных отношений с другими людьми, однако не столько из-за отсутствия душевного тепла, а скорее из-за неуверенности в себе. Впоследствии эти личностные особенности проявляются в стиле супружеских и родительских отношений: например, показана связь между жестокостью родителей и отвержением их самих в детстве, повторяемость разводов в нескольких поколениях, влияние низкой самооценки матери на формирование заниженной самооценки у ребенка. Важно отметить, что такого рода искажения развития встречаются не только у лиц, в раннем детстве разлученных с матерью, но также и у тех, кто испытал влияние неправильных родительских установок. В частности, Боулби выделяет следующие типы патогенного родительского поведения: 1) один, оба родителя не удовлетворяют потребности ребенка в любви или полностью отвергают его; 2) ребенок служит в семье средством разрешения супружеских конфликтов; 3) угрозы "разлюбить" ребенка или покинуть семью, используемые как дисциплинарные меры; 4) внушение ребенку, что он своим поведением повинен в разводе, болезни или смерти одного из родителей; 5) отсутствие в окружении ребенка человека, способного понять его переживания, стать фигурой, замещающей отсутствующего или пренебрегающего своими обязанностями родителя. Возвращаясь к поставленной вначале проблеме, сформулируем ряд гипотез. Неразвитость или разрушение эмоциональных отношений с ближайшим семейным окружением может рассматриваться в качестве механизмов развития пограничной личностной структуры. Неразвитость этих отношений лежит в основе психопатического варианта аномалии, в то время как их нарушение — в основе невротического варианта. Оба типа аномалий, несмотря на ряд феноменологических различий, имеют в качестве общего радикала искажение самооценки и нарушение межличностных отношений. Однако механизм их формирования различен. Неразвитость отношений привязанности между матерью и ребенком в дальнейшем преобразуется в стабильное отвержение ребенком собственного "Я", что в свою очередь приводит к глобальному отвержению мира социальных отношений. Такому человеку недоступно чувство любви, общности и единения с другими людьми, так же, как и другим не дано пробиться к его душе. Дефицит позитивных эмоциональных связей в семье затрудняет идентификацию с родителями, а это вынуждает ребенка искать образцы для сопереживания и подражания вне семьи. Поскольку у ребенка отсутствует эмоционально маркированный образ "хорошего", то нередко его товарищами становятся лица с антисоциальным поведением. Ребенок, часто (и нередко по непонятным для него причинам) разлучаемый с родителем, к которому он более всего привязан, или внезапно лишающийся его любви, бессознательно начинает ощущать, что его любят за "что-то" и что он в любую минуту может потерять расположение близкого человека. Эта ситуация "условного приятия" (К.Роджерс) рождает, с одной стороны, неуверенность в ценности собственного Я (низкое самоуважение, иногда доходящее до самоуничижения), с другой — постоянное стремление заслужить любовь другого человека, всеми силами удержать ее, т.е. зависимость от объекта привязанности. Кроме того, чувство небезопасности, отсутствие доверия к себе, возникшие уже в раннем детстве, в межличностных отношениях оборачиваются враждебностью и подозрительностью к другим вплоть до развития параноида. Согласно нашим исследованиям и психотерапевтической практике оба паттерна отношений могут развиваться как индивидуальные вариации в рамках пограничной личностной структуры. I.3.1 Изучение особенностей подростковой самооценки в семьях с патогенными родительскими установками и нарушением общения (по данным диагностических обследований и психотерапии) Задачей первого излагаемого ниже исследования было эмпирическое изучение типов и особенностей формирования самооценки детей-подростков (12-15 лет) в семьях с дисгармоничной структурой общения. В задачи второго исследования входил анализ структуры самоотношения родителей, испытывающих трудности в воспитании детей. Третий цикл исследований направлен на экспериментальный анализ связи самоотношения (в форме внутреннего диалога) и общения. Всего в исследовании приняло участие 353 человека, со 178 из них была проведена психодиагностическая и психокоррекционная работа. Контрольную группу составили 100 семей (175 человек), не обращающихся за психологической помощью и оценивающих свои семейные отношения как удовлетворительные. Психодиагностическая программа включала обследование с помощью следующих методик: MMPI, цветового теста Люшера, варианта личностного семантического дифференциала, проективной модификации методики самооценки со свободными шкалами (вариант Е.Т.Соколовой), модифицированного варианта методики управляемой проекции-МУП, индивидуального и совместного теста Роршаха, проективных методик "Рисунок человека" и "Моя семья", проективного сочинения "Мой ребенок". Подростковый кризис знаменует собой второе психологическое рождение ребенка, повторяя, оживляя мотивационный конфликт принадлежности — автономии. Вновь, как и в раннем детстве, на одну чашу весов кладется сохранение привязанности и семейного "мы", а на другую — утверждение уникальной самоидентичности. Родители же (мать — в первую очередь) вновь должны выбирать между эгоистическим удержанием ребенка в качестве объекта симбиотической привязанности (но тем самым фрустрации его базовых потребностей) и сбалансированной установкой на поощрение естественного "отделения" с сохранением эмоциональной связи с ним. Подростком этот конфликт переживается как страх потери Я, как дилемма: быть собой со своим особым и отдельным душевным миром и индивидуальными способностями и быть вместе — с теми, кто дорог и ценим. Тринадцатилетняя Аня в отчаянье признается: "Моя мама считает, что я — ее собственность, что даже моя кожа принадлежит ей, потому что она меня родила". Сходную феноменологию переживаний описывает А.И.Захаров, считая, что страх потери социального одобрения, страх "быть не тем" и страх "не быть", не состояться составляет суть невротического конфликта и встречается у детей (и первично у их родителей) со всеми клиническими формами невроза. Ареной борьбы этих противоречивых тенденций становится формирующееся самоотношение подростка. Известный феномен эмансипации подростковой самооценки от оценок значимых других со стороны своей внутренней динамики предстает как "внутренний диалог" родительской оценки и формирующейся самоидентичности подростка. Этот процесс не лишен противоречий и конфликтов, проникновения чужого (родительского) "голоса", вытесняющего на первых порах "голос" ребенка, и собственных, не всегда успешных усилий ребенка отстоять право быть собой, стать точкой отсчета для своего Я. |
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Похожие:
База данных защищена авторским правом ©MedZnate 2000-2016
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям