Б. Т. Соколова в. В. Николаева
|
|
Скачать 5.2 Mb.
|
Целью первого исследования являлось изучение закономерностей формирования самооценки подростка в зависимости от оценки его родителями. Объектом недовольства и беспокойства родителей, как правило, являлись: 1) поведение ребенка дома или в школе — неуправляем, "не желает подчиняться школьным требованиям", "невозможно заставить вымыть за собой чашку"; 2) черты характера, которые расценивались с моральной точки зрения как неприемлемые: "на первом месте стоят удовольствия и деньги", "с охотой выполняет только то, что хочет, а не то, что трудно или надо"; 3) особенности общения со сверстниками, в которых усматривалось проявление психической патологии — "сын патологически скован, зажат, трудности в общении со сверстниками"; 4) негативные черты характера, приобретенные наследственно- "астенизированный, взбудораженный, как я", "у сына агрессивность, взрывчатость, возможно, это наследственное, так как ребенок приемный"; 5) собственное отношение к ребенку — "ежедневная жизнь с ним для меня пытка", "у меня потеря контакта с ним, а для меня это — смерть". С помощью варианта методики личностного семантического дифференциала, построенного на базе шкал, максимально связанных с факторами "оценки" и "силы", диагностировалась актуальная самооценка, идеальная самооценка и ожидаемая родительская оценка. Использовался также модифицированный вариант методики самооценки со свободными ("проективными") шкалами. На основании качественного анализа всего массива эмпирических данных выделены следующие типы самоотношения подростка. 1. "Эхо самооценка" ребенка является прямым воспроизведением оценки матери. Дети в ответ на инструкцию "Представь, как бы тебя описали твои родители" говорили: "А я и так уже описал себя, как меня мама оценивает" или "Я то же самое думаю, что мои родители". Происходит "оборачивание" в сознании принятия точки зрения на себя родителей: "Мои родители меня оценивают так же, как и я сам". Самоописание по свободным шкалам перемежается замечаниями типа: "Как мне говорят дома, я...", "Мне мама каждый день говорит, что я эгоистичная" и т.п. Дети отмечают в себе прежде всего те качества, которые подчеркиваются родителями. Если внушается негативный образ и ребенок полностью принимает эту точку зрения, у него формируется устойчивое негативное отношение к себе с преобладанием чувства неполноценности и самонеприятия. Для сензитивно зависимого ребенка с узким диапазоном социальных контактов вне семьи родительские оценки становятся единственными внутренними самооценками в силу авторитетности и значимости родителей, тесной эмоциональной связи с ними. Неблагоприятность "эхо-самооценки" (пусть даже и в позитивном ее варианте) заключена в опасности фиксации крайней зависимости самоотношения от прямой оценки значимых Других, что препятствует выработке собственных внутренних критериев, обеспечивающих стабильность позитивного отношения к самому себе несмотря на ситуативные колебания уровня самооценки. 2. Смешанная самооценка, в которой сосуществуют противоречивые (а порой взаимоисключающие) компоненты: один — это формирующийся у подростка образ Я в связи с успешным опытом социального взаимодействия, расширением навыков и умений и т.п., а второй — отголосок родительского видения ребенка. Например, подросток оценивает себя как общительного, доброго, привлекательного для окружающих, сильного, спортивного, демонстрируя формирующийся у него образ себя как "хорошего, сильного, успешного". И одновременно повторяя оценки родителей, он называет противоположные качества, с которыми безуспешно ведет борьбу, испытывая чувство вины: "нечуткий", "грубый", "ленивый", "безвольный", "изнеженный" и т.п., показывая тем самым, что одновременно у него существует образ себя как "плохого, слабого, никчемного, ни на что не способного". Образ Я оказывается очень противоречивым, создаются препятствия на пути развития целостного и интегрированного самосознания. Тем не менее, ребенку удается до некоторой степени разрешить конфликт: успешность взаимодействия вне семьи позволяет ему испытывать необходимое чувство самоуважения, а принимая родительские требования и разделяя их ценности, он сохраняет аутосимпатию и чувство близости с родителями. 3. Подросток воспроизводит точку зрения родителей на себя, но дает ей другую оценку. Например, называя в качестве своей отрицательной черты "упрямство" (что является отражением домашних конфликтов, когда мама не может добиться от него послушания), подросток в качестве противоположного полюса шкалы называет "бесхарактерность", получая, таким образом, шкалу самооценки с двумя отрицательными полюсами. Поскольку для подростка этого возраста по-прежнему важны одобрение и поддержка взрослых, то ради сохранения чувства "мы" им воспроизводится негативная оценка своего "упрямого" поведения. Но одновременно послушание означает для него отказ от реализации потребностей в автономии и самоконтроле, утрату собственного Я. Поэтому в сознании подростка любое изменение своего поведения в сторону большей кооперативности и покладистости грозит обернуться "бесхарактерностью". Фрустрация потребности в самостоятельности и независимости приводит к формированию в его самосознании конфликтного противоречия, стороны которого, обладая равной значимостью для личности, оказываются совершенно несовместимыми. Переживание этого конфликта как невозможности отвечать требованиям матери и сохранить свое Я приводит к тому, что подросток начинает оценивать себя как "плохого", но "сильного". 4. Подросток ведет активную борьбу против мнений и оценок родителей, но при этом оценивает себя в рамках той же системы ценностей и с позиций тех же требований, что и родители. Так, если родители оценивают его как недоброго, нечуткого, незаботливого, безвольного, ленивого, бессовестного, а хотят, чтобы он обладал противоположными качествами, то ребенок в самооценке приписывает себе все те качества, в которых родители ему отказывают, т.е. воспроизводит в самооценке не реальную оценку родителей, а их идеализированные и нереалистические ожидания. 5. Подросток воспроизводит в самооценке негативное мнение родителей о себе, но при этом подчеркивает, что таким он и хочет быть, отвергая родительские требования и ценности. Это отвержение приводит к очень напряженным, аффективно заряженным отношениям в семье, взаимным обидам и отсутствию чувства общности. Учителя квалифицируют таких подростков как "трудных", "конфликтных". У этих подростков нарушается идентификация и эмоциональная маркировка "хорошего" и "плохого". Конфликт в структуре ценностей носит характер спутанности ценностных ориентаций, который можно было бы обозначить как "желание быть сильным и плохим". Привлекательными для них являются негативные, социально неодобряемые качества. 6. Подросток как бы не замечает той негативной оценки и образа, который существует у родителей. Ожидаемая оценка значительно выше самооценки, хотя реальная родительская оценка является негативной. Этот вариант можно назвать защитным. Игнорируя реальное эмоциональное отвержение со стороны родителей, ребенок трансформирует в самосознании родительское отношение так, как если бы он был любим и ценим. "Авансированная" поддержка значимых Других позволяет "подпитать" и утвердить позитивное самоотношение вопреки реальности, через ее защитное искажение в самосознании (Соколова Е.Т., Чеснова И.Г., 1986). Выделенные типы самооценок позволяют методом "среза" не только проследить актуалгенез самоидентичности, но и реконструировать его этапы. Рассмотренные индивидуальные вариации самоотношения вскрывают трудности его становления, позволяют увидеть его наиболее неблагоприятные, "рисковые" в отношении аномального развития, особенности. Так, эхо-самооценка является прямой трансляцией, навязыванием родительского образа Я ребенка — ребенок пассивно-зависимо интериоризует любую родительскую оценку (аутоинфантилизация или аутоинвалидация). В нашей консультативной практике встречались случаи, когда в проективных шкалах самооценивания дети воспроизводят качества и оценку себя по ним в соответствии с сюжетом домашних конфликтов: оценивают себя как "капризных", "безвольных", "ленивых" и т.п. Очевидно, что такая самооценка, являясь линейной зависимостью от отношения значимых Других, не выполняет функции защиты и стабилизации позитивного самоотношения. Оценка себя как "плохого" и "сильного" отражает зачатки описанного ранее невротического конфликта, чреватого дезинтеграцией самосознания, его расщеплением и расколом. Самооценки четвертого и пятого типов соответственно указывают на пути формирования "ложного Я" (через отождествление себя с "делегированной" оценкой родителя) и "отверженного Я", сохраняющего самоидентичность ценой отказа от эмоциональных привязанностей. Последовательность выделенных типов самооценки можно рассматривать как отражение в продуктах онтогенеза некоторых этапов развития самосознания. При таком подходе "эхо-самооценке" будет соответствовать стадия "первичного симбиоза", слияния Я и не-Я, полного совпадения оценок значимого Другого и самооценок; смешанная самооценка отражает стадию "синкрета", проникновения (в силу слабости "границ Я") чужих оценок в слабо оформленное еще Я; в третьем типе самооценки можно заметить следы первичной конфронтации и дихотомиза-ции двух образовавшихся структур, в последующих этапах самооценки мы видим возможные варианты разрешения конфликтов становления самоидентичности. Известная ограниченность данных не позволяет исчерпывающе судить о всех условиях и механизмах трансформации "нормальных" стадий в аномальные варианты личностного развития. Вместе с тем, косвенное участие нарушений родительской самооценки и неадекватных родительских установок мы можем предположить. Исследование неадекватного родительского самоотношения Во втором цикле исследований ставилась задача эмпирического изучения структуры самоотношения родителей (мам), испытывающих серьезные трудности во взаимоотношениях с детьми подростками (Соколова Е.Т., 1989, 1991). В исследовании участвовало 37 клиенток семейной психологической консультации в возрасте от 23 до 40 лет, обследованных по стандартной программе: MMPI, модифицированный нами вариант методики управляемой проекции В.В.Столина — МУП, сочинение "Мой ребенок", тест Люшера, Совместный тест Роршаха — СТР. По данным МУП, выявилось два наиболее типичных варианта защитного самоотношения. Для первого из них хаактерно переживание себя в модусе Зависимого Я, как неуверенного, беспомощного перед лицом жизненных трудностей родителя, но "безмерно любящего своего ребенка": "излишне опекает ребенка, тревожится за его здоровье, за его будущее, старается все делать за него... возможно, не всегда правильно поступает по отношению к ребенку, но ведь это единственное, что у нее есть в жизни...". Воспитательная неуспешность Я оправдывается ссылками на мягкость характера, неуверенность в педагогических знаниях, субъективно компенсируется искренним стремлением "своим примером научить ребенка быть честным и доброжелательным человеком". Позиция более эффективного не-Я критикуется и отвергается как позиция "холодного", "безразличного к душевным запросам ребенка", "чрезмерно деспотичного, делающего ребенка вялым и безынициативным". Защитная структура самоотношения здесь очевидна — благодаря тактике "самоприукрашивания" и вытеснения качеств Я, ответственных за самонеэффективность; также обесценивая критикующую позицию не-Я, удается сохранить позитивное, субъективно-выгодное самоотношение вопреки реальному опыту неудачного семейного общения. Для второго типа самоотношения характерна противоположная смысловая позиция: Я приписываются качества "идеальной матери", "дающей ребенку абсолютно все — всесторонние знания, развитие привычки к спорту", она может дать ему "безукоризненное воспитание". Важно отметить, что клиентки отмечают у себя ряд качеств, явно не облегчающих общение с ребенком, например, несдержанность, педантичность, но субъективно они воспринимаются как достоинства: "мать знает, что принесет пользу ребенку , "в будущем он будет благодарен ей", она всю душу в него вкладывает". Позиция эмоционального, но педагогически неграмотного не-Я подвергается жестокой критике прежде всего путем противопоставления заботящегося о благе ребенка "Я" и "стремящегося только к внешнему благополучию" не-Я. Очевидно, что здесь мы имеем дело с уже описанным ранее стилем защитного самоотношения через привлечение рациональных аргументов в свою пользу (Соколова Е.Т., 1989, 1991). Анализируя более широкий контекст диагностических данных (третья экспериментальная серия), можно обнаружить, что структура родительского самоотношения сопоставима с практикуемым стилем межличностного общения с ребенком. Самоотношение и общение Постановка этой специальной исследовательской задачи Продиктована тем, что априорно нам не задано "правило" соотношения двух типов диалога — внутреннего, развивающегося в структуре самоотношения, и внешнего, реализуемого посредством тех или иных стилей общения. Основная гипотеза этой серии исследования заключается в предположении о проекции в стиле общения базового мотивационного конфликта привязанности-автономии, иными словами, предполагается, что обнаруженные у мам-пациенток психологической консультации защитные стили самоотношения проективно проявятся в стиле межличностного общения. Более специально нас интересовало соотношение внутреннего и внешнего диалога, когда в силу глубоких и не вполне осознаваемых личностных конфликтов непосредственный перевод внутреннего диалога во внешний невозможен, и аффективно-насыщенные структуры потребностей и конфликтов по известному механизму "незавершенных действий" завершаются (воплощаются) в структурах внешневыраженного диалога. Согласно одной из теоретических моделей проекции (Соколова Е.Т., 1980), структура внутреннего диалога должна повторяться во внешнем (симилятивная проекция), либо находиться с ним в отношениях дополнительности. В целях проверки этой гипотезы в качестве экспериментальных процедур использовались Совместный тест Роршаха — СТР, ориентированный на выявление неосознаваемых эмоциональных установок партнеров друг к другу (Соколова Е.Т., 1985, 1987, 1989) и вариант методики управляемой проекции (МУП) для диагностики самоотношения. В определенном смысле, поиск консенсуса — совместного видения перцептивных образов в неопределенных чернильных пятнах, сопоставим с реальным процессом родительского воздействия на сознание ребенка в онтогенезе, в процессе совместного построения картины мира и образа Я ребенка. Если процесс коммуникации ясен, "чист", ребенком усваивается непротиворечивая картина мира и способы поведения в нем, "Запутанные" в силу наличия конфликтов Я коммуникации становятся (или во всяком случае рискуют стать) искажающей матрицей эмоционального опыта общения и формирующегося самосознания ребенка. Процедура СТР позволяет "обернуть" этот процесс и увидеть сквозь сложившиеся структуры внешнего диалога стоящие за ними и вплетенные в них структуры "внутреннего диалога" самоотношения (Соколова Е.Т., 1991). Диагностические обследования пациентов обращающихся за психологической помощью, а также данные, получаемые в ходе психотерапии, показывают, что наиболее часто встречающаяся причина детско-родительских конфликтов связана с родительским переживанием утраты близости с ребенком и безуспешными попытками воспитать его строго в соответствии с родительским замыслом. Жалоба родителя в этих случаях в общем виде выглядит так: "Беспокоит отчуждение ребенка, потеря взаимопонимания". Особого внимания при этом заслуживают следующие высказывания: "Очень хочется, чтобы делился со мной как со своим хорошим другом". Как было показано ранее, в самопознании наших пациенток воспитание по типу гиперопеки оправдывается "всепоглощающей материнской любовью" к ребенку, в то время как менее эмоциональная, но более эффективная родительская позиция ассоциируется с безразличием и эмоциональной холодностью. Достаточно очевидно также, что в основе гиперопеки лежат тревожность и неотреагированный страх одиночества как следствие фрустрированной потребности в симбиотической привязанности к ребенку. Зависимое Я, отстаивая преимущества воспитания по типу гиперопеки, защищает таким способом позитивное самоотношение, не допуская осознания собственного эмоционального голода и стремления "поглотить" Другого в симбиотической близости с ним. Посмотрим, как звучит голос Зависимого Я во внешневыраженном диалоге в СТР. Таблица II теста Роршаха Интерпретация: Мать: Вот, что-то есть, что-то, какая-то... у меня даже ничего конкретного не возникло, а именно то, что вот это что-то неприятное, ну, какое-то знаешь, вот, остатки человека, что-ли, или чего-то такого, знаешь... Пытается втянуть сына в собственный мир "сюрреализма" и "безумия", пытается разделить с ним свои страхи и таким образом освободиться от них. Сын: Нет! Этого мне не показалось: реактивный двигатель или космический корабль! Это мир, в который сын при всем желании близости войти не хочет из-за боязни потерять свое Я. Мать: Корабль — это что-то определенное! Не знаю, если к чему-то общему прийти, у меня, например, очень неприятное впечатление от этой картинки. У тебя тоже? Отвергает общность, построенную на более реалистической и рациональной основе, диссонирующей с ее собственным эмоциональным состоянием. Сын: Да. Приходится сдаться, чтобы остаться вместе. Мать: Ну, в общем давай сходиться на том, что это не совсем приятное ощущение. Игнорируя эмоциональное состояние сына, насильственно вовлекает его в совместные негативные переживания. В приведенном в качестве иллюстрации случае пациентка, реализуя в жизни свою инфантильную позицию эгоцентрической привязанности к сыну-подростку, лишает его тем самым необходимой эмоциональной поддержки в его попытках обрести самостоятельность и уверенность в себе. "Выбирая" совместность, сын теряет возможность уважать себя, отстаивая свою независимость, чувствует себя дурным сыном, "предающим" слабую и любящую мать. Принципиальная неразрешимость подобной дилеммы самосознания, как уже неоднократно подчеркивалось, обрекает ребенка на мучительные переживания подрывающие веру в стабильность и определенность его Я. Грубая неадекватность и патогенность симилятивного стиля общения (со стороны матери) достаточно очевидна и свидетельствует о явном нарушении механизмов эмоционального контроля. Следует отметить, что среди психически здоровых лиц, бывших пациентами семейной психологической консультации, подобный стиль общения встречался крайне редко. Обычно столь насильственные и прямолинейные попытки родителя воплотить в реальном поведении свою позицию внутреннего диалога наталкиваются на здоровую протестную реакцию подростка, что побуждает обоих прибегать к более изощренным тактикам и маневрам. В частности, именно так обстоит дело, когда звучащая во внутреннем диалоге материнская потребность "быть питаемой", голос зависимого ослабленного Я во внешнем диалоге трансформируется в позицию "быть питающей". Стремящийся к утверждению своей самостоятельности, подросток получает вполне обоснованную возможность отказаться от материнской "манной каши" и своим неподчинением ("соперничеством" или "доминированием" в Совместном тексте Роршаха) взять на себя таким образом роль критикующего Я, показывая матери, что "гиперопека" абсолютно не эффективна. Со своей стороны, родитель, предоставляя ребенку право голоса, например, соглашаясь с его интерпретацией пятен Роршаха и принимая их в качестве совместных, на самом деле может вовсе не стремиться "услышать" ребенка. Уступка ребенку продиктована здесь уступкой Ригористическому и Обвиняющему Я своего внутреннего диалога ("Гиперопека — плохо!"), требующему поступить как положено "идеальной матери". В пользу подобной интерпретации свидетельствуют данные СТР. Например, в случае полного доминирования ребенка (когда по всем таблицам Роршаха в качестве совместного принимался именно его ответ) вынужденное согласие матери лексически могло быть оформлено так: "Придется мне тебе уступить!". В случае полного подчинения сыну (поступив "как надо"), мать затем приписала на бланке все те свои ответы, которые не были приняты как совместные (поступила "как хочется" — "реванш" со стороны Детского Я). Голос Грандиозного Я во внутреннем диалоге проявляется гиперсоциальности, морализаторстве, диагностируемым на основании жалобы, текстов сочинения "Мой ребенок" и управляемой проекции, например: "Стремится иметь "удобного ребенка", "требовательна к ребенку, желая подвести его под определение "стандарты". Хочет, чтобы ребенок был таким, каким нужно быть, имеет желание видеть своего ребенка идеальным", "переделать его", "не могла и не могу смириться с тем, что дочь вырастает бездуховным человеком". В то же время внешний диалог в Совместном Роршахе позволяет зазвучать и быть услышанной другой позиции Я. Демонстративным является следующий пример обсуждения таблицы Роршаха матерью и 16-летней дочерью. Таблица II Мать: Где медведи тогда? Дочь: Ну, вот же стоят! Мать: Где головы? Дочь: Вот (показывает). Лапами, лапами, лапами! (раздраженно). Мать: А где же головы? Дочь: Вот (снова показывает на то же место). Ну, мам, тебе все надо, прям!!! Мать: Я должна, если ты видишь медведей, понять, где, если я действительно вижу! (почти плача). Голос Зависимого Я, подавленный в самосознании, прорывается во внешнем диалоге под маской Грандиозного Я, с позиции "долженствования", стремящегося навязать Другому свое ценностное видение мира, в преодолении глубинной неуверенности хватающегося за "объективную реальность", навязчиво пытаясь найти самоподтверждение в "рациональной аргументации". Проведенный анализ стилей детско-родительского общения в дисгармоничных семьях позволил установить некоторые Механизмы воздействия родительского отношения на самооценку ребенка. Выделены два обобщенных стиля общения, один из которых способствует формированию позитивного самоотношения подростка, другой — препятствует. При симметричном стиле общения арсенал средств общения, используемый родителями, направлен на поддержку инициативы подростка, его Уверенности в себе и чувства принадлежности к семейному мы". Создаются условия смены точки отсчета в отношении Я, формируется система собственных критериев самооценивания, Развитие идет в направлении независимости, отстройки от оценок значимых других. Самоотношение становится менее хрупким, более стабильным, способным выполнять функцию защиты Я. При "асимметричном" стиле (преобладающем у пациентов психологической консультации) посредством "маневров" и "ловушек" ребенку буквально насильственно навязывается представление о себе как о слабом, неумелом неспособном самостоятельно мыслить и действовать. В рамках выделенных коммуникативных стратегий используются защитные приемы и тактики, запутывающие ясное непротиворечивое и самостоятельное видение ребенком своих возможностей и оценку своего Я. Оживляется, обостряется конфликт между потребностью ребенка видеть себя самоэффективным, достойным родительского уважения — и стремлением сохранить их привязанность и принадлежность к семейной общности. В самосознании ребенка он принимает форму конфронтации Я-любимого, но слабого и Я-плохого, но уверенного в себе. Следует отметить, что ребенок не только пассивно интериоризует конфликтное родительское отношение, но и активно борется за "выживание", поддержку и сохранение самоуважения. Выделено несколько ответных тактик, развиваемых ребенком против родительского насилия: так, в ответ на родительское доминирование ребенок отвечает сопротивлением, открытой или скрытой борьбой за лидерство, вплоть до использования таких же приемов, которые использовали родители по отношению к нему. Другая тактика — отказ от борьбы, утаивание своей позиции, принятие на себя роли потерпевшего, жертвы. И наконец, третья тактика состоит в противопоставлениях "жестко-отклоняющему" родительскому поведению собственного "защитного", приглашающего к сотрудничеству. Одним из факторов, детерминирующих родительское отношение к подростку, оказался особый тип внутренней структуры родительского самоотношения. Выявленные типы внутреннего диалога Я и не-Я в целом аналогичны выявленным в группе невротических и депрессивных пациентов, хотя и менее гротескны. Их также отличает непримиримость Я и не-Я, полное отсутствие диалога как открытого уважения к иной смысловой позиции самосознания. Интрапсихические защиты, такие как жесткая дихотомия, расщепление целостной Я-концепции с последующими тактиками "самоприукрашивания", "слепых пятен", аутоинфантилизации с одновременной дискредитацией не-Я, позволяют сохранить и даже "законсервировать" позитивную установку в адрес Я. Мотивационный конфликт между потребностью в симбиотическом контакте и потребностью в реализации себя как эффективного родителя разрешается путем динамичной смены позиций во внутреннем и внешнем диалоге. Так, если во внутреннем диалоге родитель занимает позицию Зависимого Я, во внешнем диалоге он стремится занять и охранить позицию Доминирующего или Критикующего Родителя. Напротив, если во внутреннем диалоге побеждает Грандиозное Я, обычно морализующее (защита по типу поиска рациональных аргументов в свою пользу с жесткими гиперсоциальными установками), во внешнем диалоге ему приходится сдавать, пусть временно, позиции доминирования. Целостный паттерн внутренних и внешних действий, реализуемых в форме диалогов в структуре самосознания и общения, выполняет защитные функции, устраняя из сознания те аспекты опыта, которые угрожают сложившемуся субъективно-комфортному образу Я и самоотношению, подкрепляя последние в ущерб реалистическому видению Другого и образу Я. I.3.3. Особенности мотивационно-потребностной сферы (по результатам проективных методов) Реализация личностного подхода к изучению самосознания требует определения релевантного круга переменных, выступающих в роли личностных факторов. В данном исследовании в качестве таковых выделена структура потребностей и мотивов общения. Теоретически их вклад в формирование самосознания представляется достаточно очевидным, вследствие чего обоснована и постановка частных экспериментальных задач. Заметим, что потребности и мотивы рассматриваются в качестве личностных факторов также и по той причине, что в жизни невротика они нередко становятся преградами, препятствующими адаптации и развитию его личности и приобретающими для него конфликтный личностный смысл. Это в свою очередь способствует формированию искаженного образа Я и самоотношения личности и детерминирует манипулятивный стиль межличностного общения. Выбор в качестве отправной точки исследования структуры потребностей имплицитно подразумевает допущение об интрапсихической глубинной природе личностных конфликтов. Это допущение, довольно условное ввиду "круговой причинности", обуславливающей широкий спектр пограничных расстройств, акцентирует ведущую роль фрустрации так называемых базовых потребностей в генезе конфликта. Потребности любого уровня (организмического, индивидного или личностного) осуществляют постоянную живую связь человека с миром объектов и других людей, потребности "открывают" человеку мир и мир открывается человеку, поскольку человек нуждается в нем. Потребности заставляют человека вступать в активные, деятельностные отношения с социальным окружением, благодаря чему социальное окружение становится Небезразличным для человека. "Знаешь, чем хороши пустыни?" — спрашивал Маленький принц Летчика и отвечал: "Где-то там есть источник". Иными свойствами обладают т.н. невротические потребности. Фундамент пограничной личности построен из столь противоречивых по своему содержанию потребностей, что даже если бы оказалось возможным их удовлетворение (чего не происходит), все равно это не привело бы к чувству самореализо-ванности, ощущению счастья и гармонии с окружающим миром и самим собой. Известно, что хроническая фрустрация базовых потребностей — потребностей в единении с другими людьми, в любви, безопасности, признании самоценности — ведет к психическим болезням, асоциальному поведению, суицидам. "Невротики, — замечает И.Е.Вольперт, — это люди, которые, можно сказать, болеют из-за недостатка любви" (Вольперт И.Е., 1972). Будучи вытесненной из сознания, аффилятивная потребность ярко проявляется в сновидениях, фантазиях пациентов, а также в содержании рассказов при диагностике методом ТАТ. Ниже даются выдержки из протоколов больной С. "У этого человека был когда-то друг, очень-очень близкий. Друг умер. Человек пришел к нему на кладбище. Могильные плиты и кресты обступили его со всех сторон. Он весь в воспоминаниях о друге, он как сама скорбь. Такое впечатление, что в той жизни, там где он живет, все так же для него одинаково, как эти кресты и плиты на кладбище... Я вижу, что здесь жили разные люди — хорошие и добрые, злые. А теперь над каждым из них стоят похожие плиты и кресты. Так и для этого человека все люди стали похожи, как эти плиты и кресты... Мне кажется, что это большой город и небоскребы и человек среди них — и тесно ему, и скучно, и безотрадно. Такое впечатление, что он что-то делает на земле, а это не приносит ему радости. Ну, например, строит дома, а потом ему тесно среди этих домов..." (XV таблица). Смысл этого фрагмента довольно прозрачен: больная остро ощущает потерю эмоциональных контактов с людьми, свое отчуждение от них и от всего мира в целом. Желание единения с людьми, с природой, поиск ощущений, воссоздающих (пусть иллюзорно) близость всего и всех на земле, переданы в рассказе пациентки на XVI (пустую) таблицу: "Дорога, по ней телеги, запряженные лошадьми. Люди в пестром идут... Шум, гам — передвигается цыганский табор... Вот остановились возле какого-то местечка. Цыгане рассаживаются в кружок на площади, начинают гадать. Чуть поодаль старый цыган устраивает представление для малышей. Он водит на цепи медведя, медведь выделывает разные веселые штуки, ребятишки очень радуются. Потом медведь берет шапку и обходит зрителей, они бросают в шапку деньги, кто сколько может. Вечером цыгане соберутся у себя в таборе, будут варить вкусный ужин, цыгане будут кричать, шлепать детей, переругиваться... потом будут петь... потом все замолчит". К.Хорни на основе эмпирического анализа собственной психотерапевтической практики описала десять "невротических" потребностей. Их "аномальность" заключена как в их содержательной противоречивости, так и в формальных характеристиках структуры и способов реализации: навязчивой компульсивности, абсолютизированности, низкой степени осознанности и подконтрольности, а также присущей всей системе невротических потребностей принципиальной ненасыщаемости (разрядка наша — Е.С.). Не перечисляя все десять потребностей, отметим лишь некоторые из них: потребность в любви и одобрении; особенностью реализации этой потребности невротиком является ее "всеядность" — желание быть любимым всеми и каждым, а в сущности полное безразличие к партнеру, рассматриваемому как "вещь" или "товар" (Э.Фромм, 1986); потребность в поддержке, стремление иметь сильного и опекающего партнера, который избавит от страха покинутости и одиночества. Невротик никогда не уверен, что его действительно любят, и всегда стремится "заработать" любовь, как в детстве послушный ребенок примерным поведением стремится заслужить родительскую похвалу. Отсюда повышенная зависимость от объекта любви и превентивное "бегство" в независимость; потребность властвования, доминирования, лидерства может распространяться на все сферы жизни независимо от того, обладает ли человек достаточной компетентностью для достижения первенства. Отсюда сосуществование противоположных тенденций: постоянного стремления "все выше, и выше, и выше..." и чувства неуверенности в себе, желание властвовать, но при этом отказ от принятия на себя ответственности за бремя власти; потребность в публичном восхищении, признании, которые становятся мерилами самоценности. Как легко заметить, удовлетворение любой из выделенных потребностей влечет за собой фрустрацию других — в этом содержательная противоречивость структуры невротических потребностей. Так, например, чтобы удовлетворить потребность во всеобщей любви и одобрении, необходимо отказаться от лидерства и доминирования; чтобы нравиться всем, также следует отказаться от честолюбивых замыслов. Противоречивость стремлений не осознается, как не вполне осознаются и сами потребности. Не будучи осознанными, они тем не менее определяют внутреннюю динамику душевной жизни, но как чуждые и навязанные ему силы, контролировать которые он не может. |
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Похожие:
База данных защищена авторским правом ©MedZnate 2000-2016
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям