Ф. С. Сафуанов психология криминальной агрессии
|
|
Скачать 4.08 Mb.
|
18 (Рубинштейн, 1946; Леонтьев А. Н., 1975; Ломов, 1984) системного подхода к психическим явлениям с анализом их уровневого строения, динамики, внутренних и внешних детерминант, соотношения биологического и социального. Важным явился вывод о том, что исследоваться должен более широкий круг психических явлений, а не только частный предмет экспертизы, поскольку познание данного предмета может основываться только на основе общей структуры и динамики психических процессов — «как элемент единой системы психического отражения действительности целостной личностью» (Коченов, 1991, с. 15). Указывалось, что развитие судебных экспертиз с участием психолога требует разработки особых специальных психодиагностических приемов и методов — к таким относятся, к примеру, «ретроспективный анализ психических состояний» (Ситковская, 1983; Коченов, 1991), использование «функционального диагноза» (Мелехов, 1963, с. 172—180) в КСППЭ (Кудрявцев И. А., 1988, с. 38—39), выделение «патопсихологических симптомокомплексов» (Станишеская, Гульдан, 1977; Николаева, Соколова, Спиваковская, 1979; Кудрявцев И. А., Печерникова, Азбукина, Владимирская, Цапенко, 1981; Поляков, 1982; Блейхер, Крук, 1986; Практикум..., 1987; Кудрявцев И. А., Сафуанов, 1989), сопоставление в экспериментальном психодиагностическом исследовании феноменологии патопсихологических нарушений со стимульным материалом тестов (Лавринович, Москаленко, 1984; Кудрявцев И. А., Лавринович, Москаленко, Сафуанов, 1985). В целом, данный этап развития ознаменовался тем, что судебно-психологической экспертизой и КСППЭ были успешно ассимилированы общенаучные методологические принципы, принятые в отечественной психологии, очерчен основной круг наиболее валидных и надежных экспериментальных методов, используемых в экспертной практике, и разработаны специальные методические приемы изучения объекта судебно-экспертного исследования. В. Организационно-правовые аспекты КСППЭ. Освещение организационных принципов производства КСППЭ, обобщающее многолетний опыт проведения этого вида экспертиз сотрудниками ВНИИ общей и судебной психиатрии им. В. П. Сербского, изложено в монографии И. А. Кудрявцева (1988, с. 69—78). Эта модель взаимодействия экспертов разных специальностей применяется и в других видах комплексных судебно-психиатрических экспертиз (см., например, Ткаченко, Введенский, Дворянчиков, 19 1998). И. А. Кудрявцев выделил подготовительный, исследовательский и заключительный периоды (с этапами внутри каждого периода) проведения КСППЭ, рассмотрел функции, роли и принципы взаимодействия экспертов-психологов и экспертов-психиатров на каждой стадии производства экспертизы. Наряду с вопросами взаимодействия экспертов разных специальностей, важной стороной организационно-правовых основ комплексных экспертиз являются и вопросы взаимодействия с органом, назначившим экспертизу. Можно выделить три основные проблемы, сопровождающие практику КСППЭ на протяжении всего периода ее развития. Несоответствие характера назначенной экспертизы фактически необходимой. В экспертной практике часто встречаются случаи, когда следователем или судом назначаются КСППЭ без вопросов к психологу или к психиатру, или, напротив, однородные судебно-психиатрические экспертизы с вопросами, входящими в компетенцию психологов, и т. п. Решение подобных проблемных ситуаций не регулируется Уголовно-процессуальным законодательством. При всем своеобразии каждой из таких ситуаций, можно выделить две крайних позиции при их решении в конкретной экспертной практике. Первая из них основывается на формальном положении о том, что каждый раз должен проводиться именно тот вид экспертизы, который назначен следователем или судом. Так, И. А. Кудрявцев оспаривал возможность преобразования однородной судебно-психиатрической экспертизы в комплексную на основании того, что «такая практика противоречит закону, т. к. существенно ущемляет интересы обвиняемого» (Кудрявцев И. А., 1988, с. 69). Вторая позиция основана на положении, что должна проводиться комплексная экспертиза, если это необходимо, несмотря на указание об однородной экспертизе в постановлении (определении). Так, по мнению А. Р. Шляхова, «если поставленные вопросы требуют проведения комплексного исследования в форме комплексной экспертизы, то она может организовываться руководителем экспертного учреждения (в том числе и по инициативе эксперта)» (Шляхов, 1985, с. 11). Аналогичное указание закреплено и в п. 4 межведомственной Инструкции об организации производства комплексных экспертиз в судебно-экспертных учреждениях СССР от 1986 г.: «В случаях, когда при ознакомлении с представленными на исследование материалами либо в ходе производства отдельных экспертиз выявлена необходимость проведения комплексной 20 экспертизы, ее производство организуется руководителем экспертного учреждения». Состав экспертной комиссии при производстве КСППЭ. Сложившаяся практика определяет состав комиссии при проведении стационарных и амбулаторных КСППЭ в количестве четырех человек: трех психиатров (в соответствии с Инструкцией о производстве судебно-психиатрической экспертизы в СССР) и одного психолога. Если у экспертов-психиатров при равенстве их прав и обязанностей существует четкое разделение функций председателя, члена комиссии, врача-докладчика при проведении комиссионного заседания (Инструкция..., 1970; Положение..., 1997), то роль эксперта-психолога до сих пор не определена. Вызывает сомнение и количественное соотношение экспертов разных специальностей, если учитывать, что во многих случаях при проведении КСППЭ акцент приходится на решение психологических, а не психиатрических вопросов. Дискуссионным остается вопрос и о минимальном количестве экспертов при проведении КСППЭ в кабинете следователя или в зале судебного заседания. По мнению И. А. Кудрявцева, к примеру, КСППЭ в этих случаях может проводиться единолично, одним экспертом (Кудрявцев И. А., 1988, с. 71). Очевидно, что эти вопросы возвращают нас к необходимости решения проблемы специальных познаний эксперта-психолога. Разногласия между экспертом-психологом и экспертом-психиатром при производстве КСППЭ. Несоответствие реального статуса КСППЭ «жестким» определениям общей теории комплексных экспертиз наиболее ярко проявляется в ситуациях, когда на заседании экспертной комиссии возникают разногласия между психологами и психиатрами по поводу вопросов, которые не составляют предмет их совместной компетенции, а требуют специальных познаний в психологии. Например, часто психиатры не соглашаются с экспертным определением аффекта у обвиняемого. И. А. Кудрявцев высказывал мнение, что в этих случаях необходимо в общем, совместном заключении формулировать самостоятельные выводы, и при этом эксперты, не согласные друг с другом, «обязаны обосновать причины своего несогласия с мнением других членов комиссии» (Кудрявцев И. А., 1988, с. 78). Представляется, что такой алгоритм оформления заключения КСППЭ противоречит УПК РФ, где указывается, что в случае разногласия между экспертами каждый эксперт дает свое заключение отдельно, и ст. 22 и 23 Федерального закона «О государственной судебно-экспертной деятельности в РФ», предписывающим при проведении 21 комплексной экспертизы в случае разногласий между экспертами каждому из них или эксперту, который не согласен с другими, давать отдельное заключение. Остается неясным, как оформлять эти отдельные заключения — как акты комплексной экспертизы или, при наличии выводов экспертов только одной специальности (например, по поводу того же аффекта), как заключения однородных экспертиз. Г. Этические принципы КСППЭ. Для рассматриваемого периода развития КСППЭ характерно полное отсутствие работ, посвященных этическим принципам проведения судебно-экспертного психологического исследования. Пробел в этой области был тем более очевиден на фоне ряда работ, посвященных этическим и деонтологическим принципам деятельности судебного эксперта-психиатра (Этика..., 1996; Тихоненко, Шишков, 2000). В целом, такое положение дел отражало и неразработанность этических норм в самых разнообразных прикладных отраслях психологии — за редким исключением (Бурлачук, Морозов, 1989; Основы психодиагностики, 1996), такие области практической психологии, как психотерапия и психокоррекция, профотбор, психологический кадровый менеджмент на предприятиях и др., осуществляют свою профессиональную деятельность без должного правового и нормативно-этического регулирования. 1.2.2. Экспертные понятия в КСППЭ совершеннолетних обвиняемых Работы этого направления касаются в основном анализа двух понятий, являющихся предметом исследования психолога в рамках судебно-психологической и судебной психолого-психиатрической экспертизы обвиняемых: аффекта и индивидуально-психологических особенностей. Вопросы судебно-следственных органов о наличии аффекта в момент совершения инкриминируемого обвиняемому деяния, а также об его индивидуально-психологических особенностях и меры их влияния на криминальное поведение, являются преобладающими при назначении экспертизы, и, несмотря на то, что они относятся к разным предметным видам КСППЭ, нередко они задаются одновременно. Степени разработки содержания анализируемых понятий различны — это связано с тем, что исследование проблематики аффекта в судебной психиатрии и психологии началось еще в конце XIX века (Чиж, 1890; Боткин, 1893; Крафт-Эбинг, 1898), а понятие личности вошло в понятийное поле юридической психологии значительно позже. 22 А. Аффект. Понятие аффекта, начиная с работы Р. Крафт-Эбинга (1898), в контексте судебной психиатрии и судебной психологии рассматривалось в дифференциально-диагностическом плане: различались физиологический (или нормальный) и патологический аффекты. Рассматривалось соотношение физиологического аффекта с некоторыми уголовно-правовыми категориями: наличием преступного умысла, вменяемостью — невменяемостью, смягчающими ответственность и наказание обстоятельствами (Чиж, 1890; Боткин, 1893; Крафт-Эбинг, 1898; Калашник, 1941). Были выделены типичная трехфазность возникновения и развития эмоциональной реакции, характерная для аффекта (Боткин, 1893), психологические и феноменологические признаки аффекта, указывалось на значимую роль исследования личностной и патологической «почвы» при его диагностике (Чиж, 1890; Боткин, 1893; Крафт-Эбинг, 1898). Важным явилось выделение разнообразных причин, вызывающих аффекты, среди которых, как бы предвосхищая ст. 106 современного УК РФ, были выявлены психотравмирующие обстоятельства, обусловливающие изменения эмоционального состояния матерей, совершивших убийство своего новорожденного ребенка (Крафт-Эбинг, 1998). Все эти работы составляли первое направление исследований аффективных реакций и состояний — судебно-психологическое. Второе, параллельно развивающееся, направление можно обозначить как общепсихологическое. В отечественной психологии оно представлено работами А. Р. Лурии (1984), А. Н. Леонтьева (1983), Н. И. Наенко (1976), В. К. Вилюнаса (1986) и др. Отличающим от судебно-психологических исследований признаком этого направления явилась разработка проблематики, связанной с аффектами, в контексте общепсихологических вопросов определения эмоций (в широком смысле), соотношения аффекта с чувствами, эмоциями (в узком смысле), настроениями, страстями и другими сторонами эмоциональной сферы. Использование при изучении этой проблемы теорий более широкого плана — в первую очередь, теории деятельности — предопределила интерес к исследованию функций аффектов, их роли в регуляции деятельности (Леонтьев А. Н., 1971, 2000), психологического строения, структуры аффектов (Вилюнас, 1986), при этом феноменологические, внешние признаки аффекта, которым придавалось большое значение в плане судебно-психологических исследований, оставались за полем внимания. 23 Характерно, что общепсихологические исследования практически не оперировали (и не оперируют) понятием «физиологического аффекта», предпочитая говорить об аффекте без каких-либо дополнительных определений. В этих исследованиях рассматривался более широкий круг аффективных состояний — прежде всего по модальности изучаемого явления: если физиологический аффект традиционно сужен рамками аффектов гнева, ярости и т. п., то аффект в общепсихологическом смысле включает в себя сильные переживания страха, радости, восторга и других эмоций, может приобретать как стенические, так и астенические формы. Как бы объединяющим эти два направления является, на наш взгляд, анализ аффекта в работе С. Л. Рубинштейна, который описывает классический аффект гнева, ярости и частично соотносит термин «аффект» с понятием «сильное душевное волнение» (по смыслу Уголовного кодекса). В то же время определение аффекта у С. Л. Рубинштейна все же несколько шире, чем дефиниция физиологического аффекта, — он указывает, что аффект «может дать не подчиненную сознательному волевому контролю разрядку в действии <...> в аффективном действии в той или иной мере может быть нарушен сознательный контроль в выборе действия»9 (Рубинштейн, 1946, с. 496), то есть рассматривает соотношение «аффекта» и «аффекта как сильного душевного волнения» как общее и частное. Краткое рассмотрение исследований аффекта в анализируемый нами период истории КСППЭ, позволяет выделить три основные проблемы, являющиеся дискуссионными и до настоящего времени: — соотношение аффектов в общепсихологическом смысле и аффекта (физиологического аффекта) как экспертно-психологического понятия; — соотношение аффекта с правовыми понятиями (типа «внезапно возникшее сильное душевное волнение»); — соотношение аффекта с другими эмоциональными реакциями и состояниями, имеющими юридическое значение. В судебно-психологических исследованиях, проводимых как в рамках судебно-психологической экспертизы, так и в рамках КСППЭ, начиная с работ М. М. Коченова (1974, 1980), было 24 воспринято определение физиологического аффекта, близкое к представлению, обоснованному С. Л. Рубинштейном. Диагностика физиологического аффекта основывалась на трехфазности его развития (выделялись подготовительная стадия, стадия собственно аффективного взрыва и стадия истощения) с определением характерной для каждого этапа динамики совокупности субъективных и феноменологических признаков (см., например, Ситковская, 1983). Возникновение физиологического аффекта связывалось с тремя разными механизмами: а) реакция на одноразовое психотравмирующее воздействие; б) разрядка накопленных эмоциональных переживаний; в) отсроченная актуализация аффективных комплексов вследствие повторного воздействия аффектогенного стимула (Коченов, 1991, с. 39)10. Однако, несмотря на кажущуюся универсальность судебно-экспертного подхода к психологической оценке физиологического аффекта, развитие отдельных направлений исследований эмоциональных реакций и состояний обвиняемых выявило множество проблем, связанных с оценкой роли психических расстройств и транзиторных психических состояний, на фоне которых развиваются аффективные реакции; с необходимостью соотнесения аффектов с другими эмоциональными состояниями, диагностика которых также может иметь правовые последствия; и, наконец, с юридическим значением определяемых в судебной экспертизе эмоциональных реакций и состояний. Физиологический аффект у лиц с пограничными психическими расстройствами и аномалиями. Эта проблема была впервые поставлена в рамках КСППЭ, что связано с ограничительным пониманием объекта судебно-психологической экспертизы как психической деятельности лиц без какой-либо психической патологии (см. выше). Решение данной проблемы развивалось по двум основным направлениям, которые можно обозначить как диагностику «физиологического аффекта на патологической почве» и «аномального 25 аффекта». И. А. Кудрявцев (1988, 1999) ввел понятие «аномального» («атипичного», «утяжеленного») аффекта, основываясь на выделении аффективных реакций у психопатических личностей, которые возникали на фоне длительного накопления эмоционального напряжения под влиянием хронических психотравмирующих ситуаций и вследствие псевдо- и гиперкомпенсаторных механизмов, на подготовительной стадии приводили к выраженной декомпенсации психических аномалий, а на стадии аффективного взрыва — отличались более выраженной глубиной сужения сознания, нежели при физиологическом аффекте (Кудрявцев И. А., 1999, с. 449). Другие авторы сосредоточили свое внимание на исследовании «физиологического аффекта на патологической почве», глубоко изучив закономерности возникновения и развития аффекта у психопатических личностей (Остришко, 1982; Печерникова, Гульдан, Остришко, 1983). В этих работах физиологический аффект, возникающий у лиц с психопатиями, рассматривается как не выходящая за пределы нормы кратковременная эмоциональная реакция взрывного характера, но вместе с тем устанавливается ряд важных диагностических признаков, специфичных для этого вида психической патологии. Было введено понятие «условных» психогений, вызывающих аффект (когда ситуация приобретает психотравмирующее значение только в отношении психопатических личностей), которые имеют свои особенности для каждой клинической формы психопатий. Были установлены особенности феноменологии аффективного взрыва и постаффективной стадии, характерные для разных групп психопатических личностей. Практика КСППЭ показывает, что круг психопатологических нарушений, на «почве» которых возникают аффективные реакции, значительно шире, включает в себя текущие и резидуальные органические психические расстройства, хронический алкоголизм, ремиссию при шизофрении, в последнее время — посттравматические расстройства вследствие участия в боевых действиях и др. Это обстоятельство делает актуальной задачу исследования роли разнообразных психических расстройств в генезе возникновения и развития эмоциональных реакций и состояний, имеющих юридическое значение. Физиологический аффект на фоне алкогольного опьянения. О. Д. Ситковской (1983) была сформулирована и проверена в экспертной практике возможность экспертной диагностики физиологического аффекта у лиц, находящихся в момент совершения 26 преступления в легкой степени простого алкогольного опьянения. Был сделан вывод, что при наличии основных экспертно-диагностических признаков возможна квалификация их эмоционального состояния как физиологического аффекта. Это положение было подвергнуто критике со стороны И. А. Кудрявцева (1985, с. 90—91; 1988, с. 114—118). При этом он предлагал рассматривать такие аффекты не как «физиологические», а как «аномальные». Но, в отличие от анализа «аномального аффекта» при психопатиях, акцент в определении «аномальности» в этом случае делался не столько на констатации иных механизмов динамики аффекта, сколько на судебной оценке подобного экспертного заключения. По мнению И. А. Кудрявцева (1988, с. 118), диагностика «аффекта в состоянии алкогольного опьянения» должна расцениваться судом как обстоятельство, отягчающее вину подэкспертного. Дискуссионный характер анализируемого аспекта проблемы аффекта у обвиняемых требует дальнейшего его изучения по крайней мере в двух направлениях. Кроме дальнейшей разработки проблемы юридического (значимого для судебного решения) значения аффективных реакций у нетрезвых лиц, необходимо углубленное исследование психологических механизмов влияния алкогольной интоксикации не только на его эмоциональные реакции, но и на сознание и поведение человека при совершении криминально-агрессивных действий в целом. Это становится особо актуальным в связи с возможностью дифференцированной оценки вменяемости обвиняемых в настоящее время. Соотношение физиологического аффекта и иных эмоциональных реакций и состояний, имеющих юридическое значение. Анализируемый этап развития судебно-психологической экспертизы и КСППЭ характеризуется признанием существования целого класса эмоциональных реакций и состояний, которые по своим психологическим механизмам развития и по феноменологии не сводятся к понятию «физиологического аффекта», но, тем не менее, существенно ограничивают «свободу выбора действия» обвиняемого при совершении агрессивного преступления вследствие нарушений процессов осознания и регуляции своих действий (Сидоров, 1978; Коченов, 1980, 1991; Коченов, Мельник, Романов, 1982; Кудрявцев И. А., 1988; Голев, 1980; Алексеева, 1997, 1999 и др.). В то же время в исследованиях разных авторов использовалось множество понятий, описывающих эти 27 психические состояния, которые частично перекрываются друг другом, частично описывают различные психологические явления — при этом одни термины заимствованы прямо из представлений общей психологии («стресс», «фрустрация», «растерянность», «конфликт», «страсть», «психическая напряженность»), а другие — являются специфичными только для судебно-психологических работ («эмоциональное возбуждение, оказывающее существенное влияние на сознание и деятельность», «эмоциональное напряжение, оказывающее существенное влияние на поведение»)11. Различные мнения существовали и по вопросам юридической соотнесенности этих понятий с нормами уголовного права. Можно выделить две принципиально отличающиеся друг от друга позиции. Первая из них основана на том, что понятие «физиологического аффекта» соотносится с юридическим понятием «внезапно возникшего сильного душевного волнения» (и, следовательно, имеет значение для квалификации преступления по ст. 104 или 110 УК РСФСР), а экспертная диагностика иных эмоциональных состояний, оказывающих существенное влияние на сознание и поведение обвиняемых, то есть ограничивающих возможность их осознания и произвольного контроля своих криминальных действий, является предпосылкой определения «сильного душевного волнения», то есть определения смягчающего ответственность обстоятельства в соответствии с п. 5 ст. 38 УК РСФСР (Сидоров, 1978; Кудрявцев И. А., 1988; Голев, 1990; Енгалычев, Шипшин, 1997; Ситковская, 1998; Алексеева, 1997, 1999). Вторая позиция представлена в докторской диссертации М. М. Коченова (1991) и в некоторых публикациях автора этих строк (Сафуанов, 1991, 1996, 1998). М. М. Коченов пришел к выводу, что «наличие аффекта служит одним из доказательств совершения преступления в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения» (Коченов, 1991, с. 38), но «психологическими доказательствами внезапно возникшего сильного душевного волнения... могут также служить и состояния, не укладывающиеся в 28 строгие рамки понятия аффекта» (там же)12. К таким он относил большую группу эмоциональных состояний, объединенную понятием «психической напряженности», во многом совпадающим по содержанию с понятием психологического стресса (там же, с. 39—40). Б. Индивидуально-психологические (личностные) особенности. Судебно-психологическая экспертная оценка индивидуально-психологических особенностей обвиняемых не имеет, в отличие от других традиционных предметных видов КСППЭ и судебно-психологической экспертизы, прямого соотнесения с «юридическими критериями» в тексте уголовного законодательства. Однако, как указывалось в юридической литературе (Дагель, 1970; Озрих, 1975; Личность преступника, 1975; Кузнецов, 1977), понятие «личность преступника (обвиняемого)» необходимо для а) решения вопросов, касающихся определения оснований уголовной ответственности и юридических мотивов отдельных видов преступлений; б) для индивидуализации уголовной ответственности и наказания. Юридической основой данного вида экспертизы можно было считать ст. 68 УПК РСФСР, в которой среди обстоятельств, подлежащих доказыванию, указываются «иные обстоятельства, характеризующие личность обвиняемого». В аспекте индивидуализации уголовной ответственности и наказания для суда научно обоснованная оценка личности обвиняемого 29 выступала в этот период, во-первых, в качестве предпосылок, влияющих на степень и характер ответственности, то есть смягчающих обстоятельств (ст. 38 УК РСФСР); во-вторых, оценка личности помогала более полно раскрыть причины и условия, способствовавшие совершению преступления (ст. 68 УПК РСФСР); в-третьих, полное исследование личности виновного способствовало правильному решению вопроса о назначении вида наказания (ст. 24, 37, 43 и др. УК РСФСР) или об освобождении от уголовной ответственности и наказания (ст. 61, 52 УК РСФСР). Поэтому в судебной психологии личность обвиняемого была выделена как самостоятельный предмет исследования и, «при всей кажущейся неопределенности», ей придавалось большое значение (Коченов, 1980, с. 13). Вместе с тем, законодательные формулировки содержательно не раскрывали свойств личности обвиняемого, имеющих уголовно-правовое значение и подлежащих доказыванию, не уточняли, какие же конкретно «обстоятельства, характеризующие личность обвиняемого», имеются в виду. Это порождает две важные проблемы, являющиеся актуальными и на сегодняшний день. Во-первых, дискуссионным остается вопрос об объеме судебного, а вследствие этого — и судебно-психологического экспертного исследования личности обвиняемого; во-вторых, остается недостаточно разработанным вопрос о предмете судебно-психологического экспертного исследования индивидуальных особенностей обвиняемого. Экспертиза индивидуально-психологических особенностей в теоретических разработках развивалась в этот период в трех направлениях. Первое направление сводилось «к обобщающей интерпретации в подлинно научных психологических понятиях данных о личности человека» (Коченов, 1980, с. 14). В то же время М. М. Коченов указывал, что судебно-психологическая диагностика должна исследовать возможность влияния личностных особенностей на поведение в конкретных ситуациях (там же). Именно определение меры влияния индивидуально-психологических особенностей на криминальное поведение и представляется наиболее значимой для индивидуализации ответственности и наказания. По мнению О. Д. Ситковской, с психологической точки зрения анализируемое влияние могло быть интерпретировано двояким образом: как закономерное или случайное принятие и реализация решения о преступлении, с одной стороны, и как влияние на способность 30 управлять своим поведением в криминальной ситуации, с другой (Ситковская, 1998, с. 225—226). В практике судебной экспертизы эти два различных аспекта решения вопроса о существенном влиянии индивидуально-психологических особенностей обвиняемого на его поведение при совершении инкриминируемого ему деяния и определили второе и третье направление исследований в рамках КСППЭ. В ряде работ под существенным влиянием личностных особенностей обвиняемого на преступное поведение подразумевалась прямая детерминация криминальной активности, на уровне реализации асоциальных ценностей и смысловых установок или черт характера, способствующих проявлению агрессии. Особенно значимым фактором, при этом, по мнению некоторых авторов, была диагностика этих качеств как ведущих, доминирующих в структуре личности и не компенсированных самоконтролем и защитными механизмами (Кудрявцев И. А., 1980, с. 130). При таком понимании «существенность» влияния личностных особенностей на конкретные действия не означала какой-либо выраженной меры ограничения способности к осознанию и регуляции своих действий (Кудрявцев И. А., 1999, с. 277—278) и представляла собой установление у обвиняемого индивидуально-психологических особенностей, которые могли способствовать совершению конкретных противоправных деяний (Коченов, 1981; Конева, Орел, 1998). Другое направление исследований формулировку о существенном влиянии личностных особенностей раскрывало через отождествление этого влияния с ограничением способности обвиняемого в полной мере осознавать значение своих действий и осуществлять произвольную их регуляцию, контроль (Сафуанов, 1994, 1995, 1996; Шостакович, 1998). Характерно, что подавляющее большинство подэкспертных, у которых такое влияние устанавливалось при экспертном исследовании, имели различные формы психических расстройств (психопатию, органическое поражение головного мозга, инфантилизм и т. п.). В этом контексте экспертное установление такого «существенного влияния» в рамках КСППЭ по существу восполняло пробел, существовавший в УК РСФСР: отсутствие каких-либо градаций при определении у обвиняемых «способности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими» — то есть этот вид экспертизы являлся как бы эквивалентом не существовавшего в то время института «ограниченной вменяемости». При исследовании личностного опосредования криминальной агрессии в этот период велись также работы по изучению роли 31 отдельных черт личности (Коченов, 1980; Кудрявцев И. А., 1988; Антонян, Гульдан, 1991 и др.), групповых влияний (Сафуанов, Макушкин, 1995; Васильева, Горьковая, 1997; Енгалычев, Шипшин, 1997), этно-культуральных факторов (Сафуанов, 1994), мотивации (Волков, 1982; Гульдан, 1985; Антонян, Гульдан, 1991; Лунеев, 1991; Конышева, 1998), возрастных факторов (Печерникова, Гульдан, 1985; Кудрявцев И. А., Дозорцева, 1988; Гурьева, Дозорцева, 1996; Подростковая судебная психиатрия..., 1996), а также психических расстройств пограничного регистра (Антонян, Бородин, 1987; Кудрявцев И. А., 1988; Антонян, Гульдан, 1991) в формировании и реализации общественно опасных действий. 1.2.3. Клинико-психологические механизмы криминальной агрессии Механизмы криминальной агрессии у лиц с различными формами психических расстройств традиционно изучались в судебной психиатрии на материале судебной экспертизы. Интерес исследователей был сосредоточен на психопатологических механизмах общественно опасных действий лиц, признаваемых в судебно-психиатрической экспертизе невменяемыми (см., например, Кондратьев, 1987; Мальцева, Котов, 1991, 1995). Осознание опосредованности личностными особенностями, влияния психопатологических факторов на криминальное поведение психически больных в конкретных ситуациях привело к появлению концепции «синдром — личность — ситуация» (Кондратьев, 1987; Шостакович, 2000). Однако понятие «личность» при этом раскрывалось несколько односторонне — как система отношений, ценностные установки, социальная ориентация. В последующих исследованиях с участием психологов (Шостакович, Литвинцева, Гульдан, 1977) для анализа мотивации стали привлекаться объяснительные схемы из общей психологии, в основном — из теории деятельности А. Н. Леонтьева (1975). Использовались основные положения школы Б. В. Зейгарник (1971, 1986), в частности, представление о том, что патология личности представляет собой нарушения в сфере мотивов. Фокус внимания стал смещаться к изучению криминальной мотивации у лиц с пограничными психическими расстройствами, не исключающими вменяемости, в первую очередь — к механизмам аффективных правонарушений у психопатических личностей (Печерникова, Шостакович, Гульдан, 1978; Кудрявцев И. А., Лавринович, Сафуанов, Ерохина, 1983; Гульдан, 1985). 32 Другое направление исследований развивалось в рамках криминологических исследований, которые, в свою очередь, были несколько ограничены рамками изучения механизмов преступного поведения только психически здоровых лиц (Левитов, 1972; Личность преступника, 1975; Ениколопов, 1976, 1979; Механизм преступного действия, 1981; Актуальные проблемы..., 1981; Кудрявцев В. Н., 1982; Михайлова, 1983; Криминальная мотивация, 1986; Лунеев, 1991). Клинико-психологическому исследованию механизмов криминальной агрессии у психически здоровых и у лиц с психическими расстройствами, не исключающими вменяемости, посвящены работы В. В. Гульдана (1985) и Н. А. Ратиновой (1998). Обе работы были проведены на материале КСППЭ и посвящены разработке психологической типологии механизмов (мотивации) агрессивных преступлений обвиняемых. В. В. Гульдан (1985), основываясь на концепции Б. В. Зейгарник о нарушении двух психологических механизмов мотивообразования при личностной патологии (Зейгарник, 1971), выделил шесть типов мотивов противоправных действий у психически здоровых и у психопатических личностей, которые отражают нарушения опосредования потребностей, с одной стороны, и нарушения опредмечивания потребностей, с другой. К первому классу он отнес аффектогенные, ситуационно-импульсивные и анэтические мотивы, ко второму — мотивы-суррогаты, мотивы психопатической самоактуализации и суггестивные мотивы. Позднее эта типология была распространена и на другие формы психической патологии (олигофрении, хронический алкоголизм, наркомания) с психопатоподобными состояниями (Антонян, Гульдан, 1991; Антонян, Горинов, Саблина, 1992). Типология криминальной агрессии Н. А. Ратиновой была основана на выделении уровней нарушений регуляции психической деятельности (Кудрявцев И. А., Ратинова, 2000, с. 115) у обвиняемых мужского пола — как психически здоровых, так и страдающих психопатией и органическим поражением головного мозга различного генеза. Было выделено семь типологических групп агрессии: смысловая, привычно-неконтролируемая, функционально-утилитарная, ситуативно-оборонительная, обусловленная аффективной целью, катастрофическая и обусловленная неадекватной актуализацией профессиональных стереотипов (Ратинова, 1998). Несмотря на то, что обе классификации криминальной агрессии были построены на материале КСППЭ, и в основу их положен 33 деятельностный подход, можно выделить ряд принципиальных отличий в подходах авторов. Во-первых, типология В. В. Гульдана имеет в основном обще- и клинико-психологическое значение, описывая наиболее существенные структурные нарушения мотивации, хотя может быть успешно использована и при экспертной оценке преступлений у вменяемых обвиняемых, и при оценке их общественной опасности. Существенным положением этой работы можно считать вывод о том, что один и тот же механизм криминально-агрессивных действий может по-разному оцениваться в судебно-экспертном плане в рамках как психологических, так и психиатрических критериев. Типология Н. А. Ратиновой, напротив, жестко связана с экспертной судебно-психологической оценкой поведения обвиняемого. Поэтому каждый вид агрессии в этой типологии охватывает разные типы нарушений мотивации из классификации В. В. Гульдана. И, напротив, одна и та же разновидность мотивационных расстройств, выделенная В. В. Гульданом, может попасть сразу в несколько групп, анализируемых в работе Н. А. Ратиновой. Во-вторых, принципиальное различие типологий мы усматриваем в том, что исследование В. В. Гульдана направлено на изучение роли разнообразных психических расстройств в генезе мотивации преступного поведения, тогда как классификация Н. А. Ратиновой, хотя и основана на анализе криминальных действий лиц с психическими аномалиями, по существу не учитывает этого фактора. В-третьих, если рассматривать эти типологии как своеобразные «модели» механизмов криминальной агрессии, то нетрудно заметить, что, по терминологии Е. Ю. Артемьевой (1999, с. 46—56), классификация В. В. Гульдана является «парадигмальной (содержательной)», согласованной с общепсихологической концепцией (в данном случае — с теорией деятельности), а классификация Н. А. Ратиновой принципиально «функциональна» (хотя она и использует положения теории деятельности, основанием выделения типов являются «внешние» экспертные оценки). Необходимо заметить, что в задачи рассматриваемых работ не входило исследование гендерных различий в генезе возникновения и реализации криминально-агрессивных действий (использовался материал экспертизы обвиняемых преимущественно мужского пола), не изучалось место алкогольного опьянения в психологическом механизме преступления — эти направления 34 остаются по существу неразработанными и требуют дальнейших исследований. 1.2.4. Критерии судебной психолого-психиатрической экспертной оценки криминально-агрессивных действий обвиняемых При клинико-психологическом изучении агрессивных противоправных действий обвиняемых основное внимание уделялось разработке критериев экспертной оценки аффекта. Диагностика физиологического аффекта основывалась на исследовании целого комплекса данных: ситуации, приведшей к совершению противоправных действий; устойчивых особенностей личности обвиняемого; его психофизиологического состояния в криминальной ситуации; поведения субъекта в момент совершения преступления; поведения человека после совершения преступления; отношения обвиняемого к содеянному (Коченов, 1980, с. 93—94). В соответствии с представлением о трехфазности возникновения и развития аффекта были выделены характерные психологические признаки, присущие каждому этапу динамики эмоциональной реакции: подготовительной стадии, стадии аффективного взрыва и постаффективной стадии (Коченов, 1980; Ситковская, 1983; Кудрявцев И. А., 1988; Печерникова, Гульдан, Остришко, 1982). Они включали в себя как феноменологию, «типичный комплекс соматических, вегетативных и пантомимических признаков» (Кудрявцев И. А., 1999, с. 194), так и субъективные переживания подэкспертных лиц, совокупный анализ которых и позволял реконструировать картину изменений сознания и поведения, закономерно свидетельствовавших о наличии физиологического аффекта. Важным шагом явилось разделение диагностических признаков аффекта на обязательные (облигатные) и факультативные (Коченов, 1991, с. 39). В качестве наиболее информативных признаков аффекта были выделены: 1) его взрывной характер, определяющий субъективную внезапность возникновения аффекта; 2) частичное сужение сознания с фрагментарностью восприятия; 3) нарушения регуляции действий; 4) постаффективное истощение, астения. При этом были изучены особенности диагностически значимых свойств каждой стадии аффекта, их зависимость от личностных особенностей обвиняемого и его функционального состояния (Коченов, 1980; Ситковская, 1983), а в рамках КСППЭ — и от характера психического расстройства и динамики 35 психических нарушений (Печерникова, Гульдан, Остришко, 1982; Кудрявцев И. А., 1988, 1999). В целом, такой подход представлял собой реализацию в основном клинического (психопатологического) подхода с его акцентом на анализ «феноменологии», внешних проявлений нарушенных психических процессов (Поляков, 1977). В практике КСППЭ использование разработанных критериев казалось достаточным для психолого-психиатрической экспертной оценки аффекта. Однако с введением в судебно-психологическую экспертизу понятий, описывающих иные эмоциональные состояния, не носящие характера физиологического аффекта, но оказывающие существенное влияние на сознание и деятельность обвиняемого в момент совершения правонарушения (и, вследствие этого, соотносимых с юридическими понятиями «внезапно возникшего сильного душевного волнения» и «сильного душевного волнения»), интерес сместился в сторону изучения уже не только феноменологических признаков этих эмоциональных состояний, но и психологических структурно-динамических особенностей поведения (Коченов, 1980; Коченов, Мельник, Романов, 1982; Кудрявцев И. А., 1988, 1999; Кудрявцев И. А., Ратинова, 2000). Эта же проблема явилась актуальной и для оценки меры влияния индивидуально-психологических особенностей обвиняемого на его криминальные действия. В рамках КСППЭ и других видов экспертиз стали применяться схемы (Дозорцева, 1988; Кудрявцев И. А., 1988, 1999; Ткаченко, Введенский, Дворянчиков, 1998; Алексеева, 1997, 1999; Кудрявцев И. А., Ратинова, 2000), в основу которых были положены общепсихологические представления о структуре психической деятельности (Леонтьев А. Н., 1975, 1991) и ее произвольной регуляции (Анохин, 1962; Ломов, 1984; Конопкин, 1980, 1995 и др.), криминологические схемы генеза противоправного поведения (Кудрявцев В. Н., 1982). Они основывались на выделении интенциональных и оценочных, по терминологии В. Е. Субботина (1999, с. 378), процессов в структуре действия, позволяли оценить нарушения на этапах планирования и принятия решения, целеполагания и целедостижения, оценки, прогноза, контроля и коррекции действий. В то же время затруднения вызывала операционализация критериев экспертной оценки ограничения осознания значения своих действий и руководства ими при совершении противоправного поступка. Поэтому исследователи были вынуждены соотносить выявленные в каждом конкретном случае особенности структуры 36 криминального действия с понятиями вменяемости или ограничения способности к адекватной оценке и волевому контролю противоправного поведения с помощью расплывчатых формулировок типа «достаточный уровень развития и слаженность функционирования рассмотренных звеньев» (Кудрявцев И. А., 1999, с. 80), «выпадение, редукция, свернутость или недостаточность отдельных звеньев регуляции деятельности» (там же, с. 136). Проблема четкого определения судебно-психологических критериев оценки влияния эмоциональных реакций и состояний на поведение (как ограничивающих актуальную способность обвиняемого к осознанному и произвольному волевому поведению) особенно ясно высвечивается при анализе соотношения некоторых категорий, определяемых в рамках КСППЭ. Так, в работах И. А. Кудрявцева (1988, 1999) были выделены три понятия, которые описывали различные эмоциональные реакции и состояния обвиняемого: «эмоциональное состояние, существенно ограничивающее осознанность и произвольность инкриминируемого поведения», «физиологический аффект» и «аномальный аффект». При этом постулировалось наличие разной степени их влияния на регуляцию агрессии: по мнению цитируемого автора, существенное влияние эмоциональных состояний «несопоставимо менее разрушительно, чем при аффекте» (Кудрявцев И. А., 1999, с. 183), и, в свою очередь, при аномальном аффекте наблюдается более утяжеленная клиническая картина, чем при аффекте физиологическом, с признаками «более глубокого, чем у здоровых лиц, психогенного сужения сознания» (там же, с. 212). Ясно, что такая классификация требует выделения уже не одного, а целых трех психолого-психиатрических критериев экспертной оценки аффективных деликтов. Один из них должен отграничивать эмоциональные реакции, уменьшающие способность обвиняемого к осознанию и регуляции, контролю своих действий при совершении правонарушения, от эмоциональных реакций, не оказывающих такого дизрегулируюшего эффекта, а два других — устанавливать границы между выделенными тремя понятиями, описывающими разные «степени» влияния на осознанно-волевую регуляцию поведения. В целом, анализ проблемы критериев комплексной судебной психолого-психиатрической экспертной оценки криминально-агрессивных действий обвиняемых показывает, что, несмотря на значительные достижения в этой области, связанные с учетом не только «клинико-феноменологических», но и «структурно-психологических» закономерностей, она остается во многом дискуссионной и 37 требующей дальнейших исследований. Возможным направлением исследований уточнения и операционализации таких экспертных критериев является углубление системных представлений о психологических механизмах криминальной агрессии с одновременным поиском тех звеньев в мотивации преступного поведения, которые могут быть соотнесены с уголовно-релевантными нарушениями осознанной и произвольной регуляции поведения. 1.3. Третий этап. Развитие КСППЭ после введения в действие нового Уголовного кодекса РФ Уголовный кодекс РФ 1996 г. (введенный в действие с 1 января 1997 г.) явился новым и важным этапом в развитии отечественного уголовного законодательства. Одним из достоинств нового кодекса является, по выражению О. Д. Ситковской, значительная его «психологизация» (Ситковская, Конышева, Коченов, 2000, с. 4—5). Не останавливаясь подробно на всей совокупности изменений, имеющих значение для экспертного применения психологических знаний (об этом см. Сафуанов, 1998; Ситковская, 1999; Ситковская, Конышева, Коченов, 2000), в данном разделе мы попытаемся проанализировать лишь те исследования, которые проведены с учетом нововведений, имеющих значение для КСППЭ и для судебно-психологической экспертизы совершеннолетних обвиняемых13. Следует согласиться с мнением О. Д. Ситковской, 38 что в судебно-психологических работах, появившихся после принятия нового УК РФ, «в подавляющем большинстве случаев... авторы (обычно, профессиональные психологи) не оценили в должной мере важных изменений, внесенных Уголовным кодексом» (Ситковская, Конышева, Коченов, 2000, с. 4). Наиболее дискуссионные проблемы возникают при обсуждении экспертизы аффекта и юридически значимых экспертных категорий, возникающих при необходимости судебной квалификации ст. 22 УК РФ. А. КСППЭ аффекта. Актуальность дифференцированного правового подхода к оценке правонарушений, совершенных в состоянии аффекта, не вызывает сомнений — криминологи отмечают, что число убийств, совершенных в состоянии «сильного душевного волнения» увеличивается в последние годы опережающими темпами, и связывают это с ростом противозаконных посягательств на правомерно ведущих себя граждан (Изменения преступности в России, 1994). Судебно-психологическое экспертное определение эмоциональных реакций и состояний обвиняемого имеет, по новому УК РФ, по сравнению с прежней практикой, иное юридическое значение. Основные изменения сводятся к следующему: 1. В рамках предыдущего УК РСФСР определение состояния сильного душевного волнения имело двоякое значение. При наличии таких юридически значимых признаков как — умышленное совершение преступления, — совершение преступления в состоянии сильного душевного волнения, — спровоцированность возникновения состояния сильного душевного волнения противоправными действиями потерпевшего, — направленность агрессивных действий обвиняемого именно на то лицо, которое спровоцировало конфликтную ситуацию, — внезапность наступления состояния сильного душевного волнения, — была возможна юридическая переквалификация статей УК РСФСР со ст. 102 («Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах») и ст. 103 («Умышленное убийство») на ст. 104 («Умышленное убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения») и со ст. 108 («Умышленное тяжкое телесное повреждение») и ст. 109 («Умышленное менее тяжкое телесное повреждение») на ст. 110 («Умышленное тяжкое или менее тяжкое телесное повреждение, причиненное в состоянии сильного душевного волнения»). 39 При отсутствии признака «внезапности» — состояние сильного душевного волнения рассматривалось как смягчающее ответственность обстоятельство (п. 5 ст. 38 УК РСФСР). Само состояние сильного душевного волнения обычно квалифицировалось судом самостоятельно или на основании экспертного вывода о наличии у подсудимого состояния «физиологического аффекта» или «эмоционального состояния, оказавшего существенное влияние на сознание и поведение». В новом Кодексе определение состояния сильного душевного волнения (аффекта) у обвиняемого используется только как квалифицирующий признак (ст. 107 «Убийство, совершенное в состоянии аффекта», ст. 113 «Причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью в состоянии аффекта»), а в качестве обстоятельства, смягчающего наказание, уже не рассматривается. По существу, в новом Кодексе принята более широкая норма — смягчающим обстоятельством является не только аффект, но и любое состояние, возникшее в ответ на противоправное или аморальное поведение потерпевшего, явившегося поводом для преступления (п. «з» ст. 61 УК РФ). 1. В названии ст. 107 и 113 УК РФ понятие «внезапно возникшее сильное душевное волнение» заменено на понятие «аффект», а в тексте эти термины употребляются как синонимы. Иными словами, по смыслу данных статей состояние «внезапно возникшего сильного душевного волнения» приравнивается к состоянию «аффекта». 2. По ст. 107 УК РФ может быть квалифицировано убийство, совершенное в состоянии аффекта, не только лица, спровоцировавшего возникновение аффекта, но и «двух или более лиц», что приводит к необходимости экспертного установления и «расширенного» аффекта, при условии, что каждый из потерпевших совершал противоправные или аморальные действия, спровоцировавшие возникновение аффекта у обвиняемого. 3. Возникновение и развитие аффекта (внезапно возникшего сильного душевного волнения) в новом УК РФ связывается не только с «насилием, издевательством, тяжким оскорблением либо иными противоправными или аморальными действиями потерпевшего», но и с «длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего». Это, во-первых, уточняет содержание признака «внезапности» возникновения сильного душевного волнения: внезапность 40 теперь целиком относится к субъективному генезу аффекта, а не означает непосредственности наступления аффективной реакции сразу после неправомерных действий потерпевшего. Во-вторых, и это главное, — существенно расширяется круг эмоциональных реакций, имеющих юридическое значение и подпадающих под понятие «аффекта» или «внезапно возникшего сильного душевного волнения»: он должен включать не только эмоциональные реакции взрывного характера, возникающие в ответ на однократное психотравмирующее воздействие, но и ряд эмоциональных состояний, возникающих в результате кумуляции эмоционального напряжения в условиях длительной психотравмирующей ситуации, которые могут носить, а могут и не носить «взрывной» характер, но обязательно возникают субъективно (и объективно14) внезапно. Таким образом, юридическое значение судебно-психологической экспертизы аффекта (эмоциональных реакций и состояний) обвиняемого определяется возможностью квалификации судом ст. 107 («Убийство, совершенное в состоянии аффекта») и ст. 113 УК РФ («Причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью в состоянии аффекта»). Юридическая квалификация указанных статей наступает при установлении «аффекта» (внезапно возникшего сильного душевного волнения) у обвиняемого в момент совершения инкриминируемых ему действий и наличии таких юридически значимых признаков как умышленное совершение преступления, а также спровоцированность возникновения аффекта насилием, издевательством, тяжким оскорблением либо иными противоправными или аморальными действиями потерпевшего, а равно длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с противоправным или аморальным поведением потерпевшего. Основная проблема, по поводу которой исследователи не могут прийти к общему мнению, это вопрос о том, считать ли «аффект», который в УК РФ приравнивается к «внезапно возникшему сильному душевному волнению» (или к «сильному душевному волнению» — Комментарий к УК РФ, 1996, с. 240), понятием правовым или общепсихологическим (Подольный, 2000). 41 Если придерживаться мнения, что законодатель отождествил «внезапно возникшее сильное душевное волнение» с понятием «аффекта» только в том значении, в котором аффект рассматривается в общей психологии (Кудрявцев И. А., 1999, с. 183), то следует признать, что их содержание не эквивалентно (Коченов, 1980, 1991), а это противоречит их прямому отождествлению в законе. Следует также признать и другое следствие, вытекающее из этой точки зрения. Вопреки сложившейся практике суд должен квалифицировать наличие «внезапно возникшего сильного душевного волнения» только при диагностике «аффекта» (в общепсихологическом смысле), игнорируя иные эмоциональные состояния, не обладающие всеми феноменологическими признаками «физиологического аффекта», но оказывающими не меньшее дезорганизующее влияние на сознание и поведение. Такие состояния в практике КСППЭ были исследованы Л. В. Алексеевой (1997). О правомерности их соотнесения с «внезапно возникшим сильным душевным волнением» писали многие судебные психологи (Костицкий, 1987; Коченов, 1991; Макаренко, 1998). Другое мнение сводится к тому, что «аффект» как синоним «внезапно возникшего сильного душевного волнения» должен рассматриваться не только как психологическое понятие, а прежде всего как правовое (Печерникова, 1998, с. 71—81; Сафуанов, 1998, с. 115—127; Конева, Орел, 1998, с. 24—25; Шипшин, 2000, с. 83). В этом случае под это понятие, в соответствии со ст.ст.107 и 113 УК РФ, должны попадать и состояния эмоционального возбуждения и напряжения, имеющие кумулятивную природу, возникающие в условиях длительной психотравмирующей ситуации, отличающиеся внезапностью возникновения и ограничивающие способность обвиняемого в полной мере осознавать значение своих действий и руководить ими. Такая разноречивость взглядов делает особенно актуальным исследование содержания понятия «аффекта», являющегося по смыслу УК РФ синонимом «внезапно возникшего сильного душевного волнения», как экспертного понятия — уголовно-правового, но наполненного психологическим содержанием. Такое исследование подразумевает соотнесение экспертного понятия «аффекта» с чисто правовыми, с одной стороны, и общепсихологическими, описывающими разнообразные экстремальные эмоциональные состояния и реакции, с другой, а также определение психологического объема данного термина. 42 Б. КСППЭ способности обвиняемого во время совершения преступления в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими в силу психического расстройства (КСППЭ ограниченной вменяемости)15. В новый УК РФ включена норма об учете психического расстройства обвиняемого, не исключающего вменяемости, при назначении наказания и принудительных мер медицинского характера. Разные теоретические аспекты ограниченной вменяемости были широко освещены в юридической, судебно-психиатрической и судебно-психологической литературе, изданной до 1997 г. (см., например, Антонян, Бородин, 1987; Бородин, Полубинская, 1990; Ограниченная вменяемость, 1996), но проблема поиска критериев ее судебно-экспертной оценки со всей остротой встала только после введения в действие УК РФ16. Для психиатрических работ характерно прежде всего внимание к клиническим синдромам (медицинскому критерию), которые могут служить основанием определения ограниченной вменяемости обвиняемых (Ограниченная вменяемость, 1996; Современное уголовное законодательство..., 1998; Практика..., 2000), а в единичных психологических исследованиях делаются попытки выделить типы ограничения саморегуляции в рамках изучения юридического критерия (Кудрявцев И. А., 1999). Основной проблемой, требующей своего решения по мере накопления опыта практического применения КСППЭ ограниченной вменяемости, является разработка судебно-психологических критериев оценки меры влияния у обвиняемых психических расстройств, не исключающих вменяемости, на осознанно-волевое 43 управление их противоправным поведением, и разработка типологии ограничения способности к осознанию и произвольной регуляции действий при совершении преступлений. Наряду с этим, дискуссионными и требующими дальнейшей разработки представляются и другие вопросы, связанные с введением в Уголовное законодательство норм ограниченной вменяемости. Ограниченная вменяемость и аффект. Эти две юридические нормы (ст. 22 и 107, 113 УК РФ) имеют различные правовые последствия, однако, как отмечалось выше, имеют и определенные точки соприкосновения: и то и другое понятие охватывает ограничение возможности осознания и регуляции криминальных действий (первое — вследствие психического расстройства, второе — вследствие эмоциональных факторов); квалификация этих категорий в одном случае требует обязательного, а в другом — возможного учета влияния психического расстройства на поведение; ряд психопатологических состояний, нарушающих регуляцию поведения, протекает в виде аффективных реакций, которые отличаются от течения непатологических аффектов и не только являются ответом на экстремальные ситуативные воздействия, но и существенным моментом собственной динамики течения психического заболевания. В современных исследованиях можно встретить две крайние позиции при решении данной проблемы. Первая из них обосновывает приоритетность квалификации аффекта у лица с психическим расстройством (при условии возможности определения всех признаков аффекта) по отношению к определению ограниченной вменяемости (Вандыш-Бубко и др., 1998; Андреева, 2000; Ограниченная вменяемость, 2000). Другая точка зрения допускает, и даже рекомендует, выносить «сложное» заключение об экспертном психолого-психиатрическом установлении у обвиняемого с психическим расстройством и аффекта и ограниченной вменяемости (Кудрявцев И. А., 1996, 1997; Савина, 2000) одновременно, при комплексной психолого-психиатрической оценке эмоциональной реакции у обвиняемого как «аномального аффекта» (Кудрявцев И. А., 1996) или «эмоционального состояния, существенно ограничивающего способность субъекта к осознанной и произвольной регуляции своих действий» (Кудрявцев И. А., Ратинова, 2000). Ограниченная вменяемость и существенное влияние индивидуально-психологических особенностей на криминальное поведение. Из работ, 44 посвященных соотношению этих двух экспертных понятий (Ситковская, 1998, с. 175; Кудрявцев И. А., 1999, с. 275; Кудрявцев И. А., Ратинова, 2000, с. 147), вытекает возможность судебно-экспертных психолого-психиатрических оценок трех видов: существенное влияние на противоправное поведение личностных особенностей обвиняемых без психической патологии; аналогичное существенное влияние индивидуально-психологических особенностей лиц с наличием психических расстройств, которые, однако, не проявляются в механизме преступных действий и не дают оснований квалифицировать их как детерминанты ограничения осознанно-волевой регуляции поведения (как это предусмотрено ст. 22 УК РФ); существенное влияние индивидуально-психологических особенностей на криминальную агрессию, опосредующее дизрегулирующее влияние на поведение психических расстройств, что позволяет квалифицировать и ограниченную вменяемость. В то же время в психиатрической литературе указывается на наличие особых психических состояний, обусловливающих ограниченную вменяемость, квалификация которых не требует исследования влияния личностных особенностей на конкретные общественно опасные действия, но требует учета личностных факторов, способствующих возникновению этих временных психических расстройств (Современное уголовное законодательство, 1998; Качаева, 1999). Ограниченная вменяемость и алкогольное опьянение. Многие исследователи обращают внимание на тот парадокс, что поведение человека в состоянии опьянения не вполне осознаваемо и сопровождается снижением регулятивных возможностей, но, тем не менее, не может быть квалифицированно по ст. 22 УК РФ. В судебной психиатрии это обычно обосновывается тем, что состояние алкогольного опьянения не сводится к медицинскому критерию ограниченной вменяемости, хотя в общей психиатрии и наркологии многие разновидности состояния интоксикации традиционно рассматриваются в контексте расстройств психической деятельности. Квалификация ограниченной вменяемости, по мнению исследователей, возможна в отношении либо нетрезвых лиц, обладающих какими-либо психическими расстройствами, у которых характер опьянения связан с той патологической «почвой», на которой оно развивается (Качаев, 1979; Морозов, 1983), либо при некоторых вариантах измененных (атипичных) форм алкогольного опьянения (Наркотическое и алкогольное опьянение, 1998; Судебно-психиатрическая экспертиза лиц..., 2000). 45 В качестве выхода из обозначенного противоречия предлагается расширение компетенции судебных психиатров и психологов за счет экспертного установления обстоятельств или мотивов принятия алкоголя. Так, Т. В. Клименко (1998, с. 106) предлагает проведение тщательного анализа следующих обстоятельств. 1. Произвольность приема психоактивного вещества или приведение в состояние опьянения насильственным путем или путем обмана. 2. Осведомленность лица о действии употребляемого психоактивного вещества. 3. Наличие или отсутствие опыта по употреблению психоактивного средства. 4. Связь факта приема психоактивного вещества с какими-либо иными психическими расстройствами. О. Д. Ситковская (1998, с. 184) и (при обсуждении проблемы аффекта на алкогольной почве) И. А. Кудрявцев (1999, с. 218—219), пишут о возможном участии психолога при выяснении мотивов алкоголизации обвиняемого. Употреблялся ли алкоголь 1) для облегчения совершения предумышленного преступного деяния; 2) для получения удовольствия при игнорировании осознаваемых последствий опьянения; 3) для получения удовольствия при легкомысленном отношении к последствиям; 4) было ли принятие алкоголя случайно, по ошибке (впервые), в результате принуждения17. Ограниченная вменяемость и общественная опасность. Применение ч. 2 ст. 22 УК РФ предполагает, что психическое расстройство, не исключающее вменяемости (при условии, что оно ограничило во время совершения преступления способность преступника в полной мере осознавать и регулировать свое поведение) может служить основанием для назначения судом принудительных мер медицинского характера. В соответствии с ч. 2 ст. 97 УК РФ, такие меры назначаются лицам, у которых психические расстройства связаны с вероятностью причинения «иного существенного вреда либо с опасностью для себя или других лиц». Понятие общественной опасности лица с психическим расстройством в 46 отношении невменяемых лиц широко освоено судебной психиатрией, в последнее время значительное внимание уделяется и психологическим аспектам снижения опасности невменяемых психически больных (см. Юрьева, 1991). Эта проблема в отношении вменяемых лиц была поставлена во многих работах (Чечель, 1970; Уголовный закон, 1987; Антонян, Бородин, 1987; Ситковская, 1992; Шишков, Сафуанов, 1994; Кудрявцев И. А., 1995 и др.) задолго до принятия нового кодекса. Конкретные критерии определения общественной опасности таких обвиняемых после введения УК РФ в действие разрабатываются И. А. Кудрявцевым (1999). В качестве критериев он выделяет механизмы совершения общественно опасных действий, рассматриваемых в ракурсе их стабильности, легкости актуализации и повторяемости. Среди таких механизмов рассматриваются нарушения мотивации18, опосредования деятельности и контроля, выделяются клинические и патопсихологические критерии наиболее высокой общественной опасности лиц с психическими расстройствами, не исключающими вменяемости. В. КСППЭ психического состояния матери, совершившей убийство новорожденного ребенка. В практике КСППЭ нередко приходится обследовать обвиняемых, совершивших убийство ребенка. Проблема детоубийства включает три аспекта, последовательно поглощающих друг друга: убийство ребенка вообще, убийство родителями собственного ребенка и убийство своего новорожденного ребенка (Дмитриева, Иммерман, Качаева, Ромасенко, 1998). Среди последних преступлений (неонатицидов) в подавляющем большинстве случаев обвиняемыми являются матери новорожденных детей. В последние годы наблюдается тенденция к устойчивому росту этого вида преступлений (Лунеев, 1997). Убийство матерью собственного новорожденного ребенка — это очень сложное явление, и хотя количество исследований в этой области не так велико, в них наблюдается чрезвычайная пестрота объяснений такого рода правонарушений, как с криминологической, так и с клинико-психологической точки зрения. В УК РФ включена ст. 106, в которой убийство матерью новорожденного ребенка выделяется в самостоятельный состав преступления. Этот состав является сложным: наряду с убийством матерью новорожденного ребенка во время или сразу же после родов, речь идет и об аналогичном убийстве в условиях психотравмирующей 47 ситуации или в состоянии психического расстройства, не исключающего вменяемости. Такое объединение трех видов детоубийства объясняется тем, что женщины-роженицы и во время физиологических родов, и при эмоциональных состояниях, возникших вследствие психотравмирующих воздействий, и при наличии определенных психических расстройств не способны в полной мере осознавать значение своих действий и осуществлять их полноценную произвольную волевую регуляцию и контроль19. Это обстоятельство является основанием выделения убийства матерью новорожденного ребенка не только в самостоятельный, но и в привилегированный состав преступления (максимальный срок лишения свободы — 5 лет). Поскольку в ст. 106 УК РФ в качестве квалифицирующего признака выступают либо психические расстройства, не исключающие вменяемости, либо наличие психотравмирующей ситуации, а оценка этих обстоятельств требует специальных познаний в психиатрии и психологии, очевидно, что по случаям убийства новорожденного собственной матерью может проводиться КСППЭ. В настоящее время возможности выделения нового предметного вида КСППЭ рассматриваются прежде всего с точки зрения обсуждения вопросов, входящих в компетенцию судебных психиатров (см. Дмитриева, Щукина, Качаева, 1998; Качаева, 1999). Представляется необходимым решить вопрос о компетенции судебного психолога при проведении КСППЭ психического состояния матери, обвиняемой в убийстве новорожденного ребенка, с выделением предмета экспертного исследования и основных критериев судебно-психологической экспертной оценки эмоционального состояния матери в момент совершения детоубийства. Г. Компетенция судебного эксперта-психолога при производстве КСППЭ. С введением нового Уголовного законодательства обострились проблемы, связанные с пределами компетенции судебного психолога при проведении КСППЭ. Традиционно констатировалось, что психолог в рамках комплексной экспертизы решает вопросы в отношении обвиняемых, хотя и страдающих психическими расстройствами, но вменяемых при совершении общественно опасного деяния (см., например, Кудрявцев И. А., 1988). В работах О. Д. Ситковской (1992, 1998, 2000) не только обосновывается возможность участия психолога в КСППЭ обвиняемых 48 с психическими аномалиями в рамках вменяемости, но и предлагается в форме комплексной экспертизы решать и сам вопрос о вменяемости — невменяемости лица, страдающего психическим расстройством. При этом приводятся следующие аргументы: не существует «юридического» критерия невменяемости, а только «психологический»20, поскольку наличие у обвиняемого способности осознавать фактическое значение и общественную опасность своих действий и руководить ими (в формулировке ст. 21 УК РФ) «непосредственно основано на психологических закономерностях, профессионально интерпретируемых» (Ситковская, Конышева, Коченов, 2000, с. 115); выводы о наличии медицинского критерия невменяемости являются лишь основанием для психологического исследования состояния субъекта в момент деяния (Ситковская, 1998, с. 258); в основе понятия «вменяемость» лежит именно психологический критерий (Ситковская, Конышева, Коченов, 2000, с. 116). Следовательно, по мнению автора, «установление наличия или отсутствия психологического критерия невменяемости требует обязательного использования профессиональных психологических знаний» (там же, с. Ь128), при этом «используются и клинико-диагностические данные, связанные с медицинским критерием невменяемости, но не только и не столько они» (там же). Исключение (допустимость выводов о невменяемости в рамках однородной судебно-психиатрической экспертизы) можно сделать только для случаев «очевидности характера и развития заболевания, исключающего при ретроспективной оценке на момент деяния осознанно-волевое поведение» (там же, с. 126). И. А. Кудрявцев (1999, с. 71—72), критикуя последнее положение (и предлагая включать психологический анализ при экспертной оценке даже больных с развернутым бредом и галлюцинациями), также пишет об оптимальности применения к установлению вменяемости — невменяемости у обвиняемых такой процессуальной формы применения специальных познаний как КСППЭ. Но, в отличие от О. Д. Ситковской, он считает определение 49 юридического критерия прерогативой не только психолога, но психолога и психиатра на «паритетных» началах (там же, с. 72). Ясно, что при последовательной реализации предлагаемых подходов значение однородной судебно-психиатрической экспертизы сведется к нулю, поскольку вопросы невменяемости и ограниченной вменяемости полностью войдут в компетенцию КСППЭ (расхождения цитированных авторов — только в объеме компетенции экспертов-психологов и экспертов-психиатров). Между тем, в судебно-психиатрических работах не только проблема определения невменяемости в рамках однородной судебно-психиатрической экспертизы не подвергается сомнению, но и плодотворно ведутся исследования по освоению понятия «ограниченной вменяемости». Эти работы учитывают психологические закономерности влияния психических расстройств на осознание и регуляцию поведения, но рассматривают их анализ в рамках компетенции судебного психиатра (Современное уголовное законодательство..., 1998; Ограниченная вменяемость..., 2000). Собственно, эту возможность не исключает и О. Д. Ситковская, при условии специальной психологической подготовки специалистов с психиатрическим образованием (Ситковская, Конышева, Коченов, 2000, с. 128). Как видно, исключительная важность дискутируемых проблем (а от их решения зависит вся система судебных экспертиз, использующих психиатрические и психологические знания: и назначение экспертизы следствием и судом, и организационные формы взаимодействия психологов и психиатров, и критерии экспертных оценок, и форма экспертного заключения, и оценка заключения судом и многое другое) возвращает нас к актуальности разработки теоретических вопросов КСППЭ: понятий объекта и предмета экспертного исследования судебного психолога, содержания и объема его специальных познаний. 50 |
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Похожие:
База данных защищена авторским правом ©MedZnate 2000-2016
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям
allo, dekanat, ansya, kenam
обратиться к администрации | правообладателям | пользователям